Мне тогда было семнадцать лет, но я упрямо считал себя взрослым. Взрослость у нас в городке мерили не паспортом, а количеством смен у конвейера и толщиной пальцев, истёртых железной стружкой. По этим меркам я был почти ребёнком: ходил в техникум через заводскую промзону, ковырялся по вечерам в старом утюге и мечтал не о новой куртке, а о собственной мастерской.
Мы жили втроём в съёмной комнатёнке: я, мать и младшая сестра Полина. Комната — как старая консервная банка: ржавчина по углам, жёлтые подтеки по обоям, чужие голоса через тонкую стену. По утрам пахло чужой кашей и табаком с лестничной площадки, а по ночам — сыростью и мокрыми носками, сушившимися у единственной батареи. Мать каждый вечер перебирала деньги в старой жестяной коробке с облезлыми розами. Эти смятые купюры и шуршащие монеты для неё были билетом в нормальную жизнь.
— Ещё немного, Лёвка, — повторяла она, закрывая коробку на резинку. — Ещё чуть-чуть, и хватит на первый взнос. Снимем себе угол без соседей, без вонючего коридора. Ты будешь спать не на раскладушке, а на кровати, представляешь?
Я кивал, но внутри меня что-то сопротивлялось. Мне казалось, что все в нашем городке копят на одно и то же — на чуть менее облезлые стены. А я хотел большего. Не золотых кранов, нет. Я хотел придумать что-то, что вытянет нас из этого ржавого болота.
Я нашёл его случайно. Про подпольный техорынок под старой котельной я слышал давно. Там продавали всё: от списанных деталей до странных коробок без надписей, которые, говорили, выкопали под плотиной. В тот день воздух под котельной стоял тяжёлый, пахло мокрым железом и горелой проводкой. Люди шептались, спорили, глухо стучали по корпусам, пробовали на зуб медь.
Я заметил его сразу. Небольшой, тяжелый, как будто из цельного металла, без ни одной видимой щели. На одной стороне — круглая выемка с блеклым рисунком, похожим на спутанную паутину. Он казался чужим среди этого мусора, как монета из другого мира.
— Штучка старая, — сказал продавец, щурясь. — Вроде как регулятор. Только чего — никто не знает. Нашли под плотиной, глубоко. Хочешь — бери. Всё равно никто не понимает.
Я взял его в руки. Металл был холодный, но не мёртвый, как железяка с завода. От него будто шёл тихий, почти неслышный гул. Я почувствовал его пальцами, не ушами. Как будто он дышал.
— Сколько? — спросил я.
Продавец назвал сумму. Я переспросил, не поверив. Этого почти вдвое не хватило бы на отдельную квартиру, но это были все наши накопления. Вся коробка с розами. Все материны ночные смены, все экономии на еде и куртках.
Я помню, как у меня пересохло во рту. В голове прозвучал её голос: «Ещё немного, и будет своя квартира…» А рядом в груди другой голос шептал: «Это шанс. Настоящий. Такого больше не будет».
Я положил на стол деньги — каждую купюру, будто отрезая от себя по куску. Металл в руках стал ещё тяжелее. Домой я шёл, прижимая его к груди под курткой, как вор, и одновременно как человек, нашедший сокровище.
Коробка с розами опустела к вечеру. Мать заметила это почти сразу. Я сидел за столом, разбирая сопротивления, делая вид, что занят. Я надеялся, что успею что-нибудь придумать, какой-то план, объяснение, но крышка коробки щёлкнула, и в комнате повисла тишина. Я услышал только, как Полина чиркнула карандашом по тетради и испуганно затихла.
— Лёва… — голос у матери дрогнул. — Где деньги?
Я сделал вид, что не понял.
— Какие?
Она резко развернулась, коричневая кофта натянулась на плечах.
— Верни всю сумму немедленно, я не шучу! — каждое слово резало воздух. — Сдай эту бесполезную железку в ломбард или магазин, но чтобы наши накопления лежали на столе к вечеру!
Я молчал. Я даже не дышал. Внутри всё сжалось, как пружина. Я попытался объяснить: про техорынок, про регулятор, про шанс. Но чем больше говорил, тем жёстче становилось её лицо.
— Ты ребёнок, — тихо сказала она в конце, и это прозвучало хуже крика. — Глупый ребёнок, который только что украл у своей семьи будущее. Или ты сейчас же всё вернёшь, или… — она шумно выдохнула, — или ищи себе другое место жить. Мне больше нечего тебе сказать.
Полина заплакала, спрятав лицо в подушку. Я взял «железку» — так её назвала мать, с таким отвращением, будто это не устройство, а зараза, — и вышел из комнаты. В коридоре пахло щами из чужой кастрюли и мокрым линолеумом. Лампочка под потолком гудела и мигала.
Старый ломбард у заводской плотины я знал с детства. Туда таскали всё: сломанные телефоны, серьги, инструменты. Вывеска над дверью выцвела так, что буквы больше напоминали шрамы. Внутри всегда пахло пылью, железом и какой-то терпкой мазью.
Хозяин ломбарда, хромой седой мужчина по имени Аркадий Семёнович, сидел за прилавком и что-то записывал в толстую тетрадь. Его левый ботинок был выше правого — из-за толстой стельки нога казалась чужой.
— Тебе чего, Лёва? — он поднял глаза. — Опять свои платы пристраиваешь?
Я молча положил на прилавок регулятор. В тот миг, как металл коснулся деревянной поверхности, воздух будто стал плотнее. В старых настенных часах дрогнул маятник.
Лицо Аркадия Семёновича изменилось. Кровь отхлынула, он побледнел так, будто у него забрали опору. Рука, сухая, с коричневыми пятнами, дёрнулась, но не коснулась устройства.
— Откуда это у тебя? — хрипло спросил он.
Я выдавил: купил на рынке. Он закрыл глаза, как от головной боли.
— Дурак… — прошептал он почти беззвучно. — Это регулятор. Понимаешь? Регулятор. Его нельзя включать. Никогда. Его вообще трогать не надо.
Я хотел рассмеяться: столько трагедии из-за куска металла. Но в его глазах не было игры. Только старый, въевшийся страх.
— Мне нужны деньги, — тихо сказал я. — Мать выставит меня из дома. Возьмите. Перепродадите, раз он такой… важный.
— Я не буду его брать, — резко ответил он. — И ты сейчас же уйдёшь отсюда с этой штукой, пока…
Он не успел договорить. С улицы послышался звук тормозов и быстрые шаги. Дверь распахнулась, и в тесное помещение ввалились сразу двое. Один — в тёмной куртке, простецкой, но новая ткань выделялась на фоне облезлых стен. Второй — в длинном светлом плаще, слишком дорогом для наших мест. За ними ещё двое, молчаливые, широкоплечие.
— Мы по делу, Аркадий, — сказал тот, что в куртке. Голос тихий, но в нём звучала привычка приказывать. — Нам сказали, сюда могли принести предмет… особый.
Тот, что в плаще, улыбнулся тонкой, холодной улыбкой.
— Не утруждайся, Игорь, мы тоже получили весть. Люди Круга не будут стоять в стороне.
Они даже взглядом не обменялись, а воздух между ними уже потрескивал, как проводка под нагрузкой. Аркадий Семёнович посмотрел на меня так, будто впервые увидел.
— Слушай внимательно, — быстро прошептал он. — Сейчас начнётся грязь. Что бы ты ни сделал, не включай его. Ни за что.
В углу тихо шевельнулась фигура — я сразу не заметил. Это была Даша, соседка по нашему подъезду. Она часто сидела здесь, помогала Аркадию, протирала старые вещи, записывала номера. Темноволосая, с усталыми глазами, не по возрасту. Её семья переехала к нам из затопленного посёлка, и всё, что у них осталось, помещалось в двух чемоданах.
— Лёва, — прошептала она еле слышно. — Тебе надо уходить.
Но уйти уже было нельзя. Мужчина в куртке шагнул ближе, бросил быстрый взгляд на прилавок. Его зрачки расширились.
— Регулятор, — сказал он. — Значит, правда. Слушай, парень, — он повернулся ко мне, — ты даже не понимаешь, что держишь. Под городом спит Сердце. Древняя система. Оно может или обрушить всё, что здесь есть, или вернуть жизнь. Мы — Внешняя Служба. Отдай нам устройство, и твоя мать сегодня же получит всю сумму. Каждую купюру. Больше вам никогда не придётся считать монеты к ночи.
Человек в плаще усмехнулся.
— Не слушай их сказки, мальчик. Они обещают, но забирают навсегда. Консорциум предлагает другое. За регулятор — будущность, не только для тебя, но и для всей улицы. Но учти: если ты передумаешь… — его голос вдруг стал ледяным, — мы найдём не только тебя. Мы умеем стирать целые семьи так, что о них не остаётся ни слова.
Меня бросило в жар. Перед глазами вспыхнуло лицо матери, перекошенное от отчаяния. Коробка с розами. Полина с красными глазами. И этот тяжёлый холодный металл у меня в руках — ключ к чему-то, о чём я даже не подозревал.
Внешняя Служба сулила немедленное спасение. Консорциум грозил исчезновением. Оба тянули ко мне руки, липкие, как паутина. Я вдруг ясно понял: кому бы я ни отдал регулятор, для нас всё закончится. Одни купят молчание, другие сотрут следы.
— Лёва, не смей, — прошипела Даша, будто читая мои мысли. — Ты же обещал матери…
А я в тот момент понял: единственный способ узнать правду — проверить самому. Не продать. Не отдать. Включить. Посмотреть, что за Сердце прячется под плотиной и почему взрослые мужчины боятся куска металла.
Слова сами вылетели:
— Покажите, где старые подземные коммуникации.
Лицо Аркадия Семёновича стало серым.
— Ты безумец, — сказал он. — Там узел. Если ты ошибёшься, наш район смоет в одну минуту.
— А если нет? — спросил я. — Если всё это — шанс?
Я не помню, как мы оказались в подвале под ломбардом. Узкая лестница, запах сырости и старых труб. По стенам сползала ржавая вода, где-то капало. Даша шла за мной, сжимая в руке фонарик. Аркадий ругался себе под нос, но не разворачивался. Мужчины сверху не спускались, но их голоса глухо доносились сквозь перекрытия. Они спорили, кому я принадлежу.
В глубине подвала, за тяжёлой железной дверью, скрывалась комната, о существовании которой я раньше не догадывался. В центре — толстая труба, уходящая вниз, в темноту. На ней — старый, ободранный узел с гнездом, по форме точь-в-точь как выемка на моём регуляторе.
— Это и есть связь с Сердцем, — хрипло сказал Аркадий. — Последний ручной доступ. Его запечатали ещё до нашего рождения. Никому не пришло в голову, что какой-то болван вставит туда ключ.
— Я не болван, — ответил я и сам удивился твёрдости своего голоса.
Руки дрожали. Я чувствовал запах сырого металла, слышал далёкий гул плотины — привычный фон нашего городка. В голове мелькали обрывки: крик матери, угрозы из плаща, обещания Внешней Службы. Я знал: сейчас я окончательно предам материнский приказ. Вместо того чтобы вернуть деньги, я ставлю на карту не только наши накопления, но и целый район.
Я вздохнул и, прежде чем успел передумать, вставил регулятор в гнездо.
Мир задержал дыхание.
На долю секунды ничего не происходило. Потом металл под пальцами вдруг ожил, стал горячим, глухой гул превратился в низкое рычание. Где-то глубоко под ногами что-то сдвинулось, как будто проснулся огромный зверь.
Подвал содрогнулся. По стенам пробежали трещины. Вода в трубе, по звуку, рванулась вниз, словно кто-то выдернул пробку из гигантской ванны. Я почувствовал, как воздух вокруг наполняется сухим электрическим запахом, волосы на руках встали дыбом.
— Выключи! — закричал Аркадий, но было поздно.
Город ответил. Сквозь бетон я услышал далёкий гул плотины, похожий на стон. Вода за плотиной начала уходить в бездну — я не видел, но знал кожей. Над нами, за потолком, вспыхнул крик людей, глухой грохот. Свет в подвале мигнул и погас.
И в ту же секунду, сквозь пыль и тьму, я увидел, как за стенами города вспыхивает небо. Не молниями — ровными, чёткими линиями, древними контурами энергетических сетей, которые кто-то нарисовал над нашими кварталами ещё до нашего рождения. Они загорелись один за другим, как нервные клетки, соединяясь в единую схему.
А потом над нашим районом разом погас свет.
Тьма легла не сразу. Сначала город только моргнул, как человек, которому в глаза брызнули водой. Свет вспыхнул, погас, снова вспыхнул, и только потом рухнул окончательно.
Мы стояли в подвале, дышали пылью и сыростью. До слуха доходил гул людских голосов сверху — рваный, испуганный. Где‑то завыла сирена. Не наша, заводская, а другая, редкая, пронзительная. Я слышал её всего пару раз в жизни.
— Режим чрезвычайной угрозы, — прошептал Аркадий. — Вот ты и доигрался, Левка.
Он сел прямо на бетон, уткнулся лбом в колени. Даша стояла у лестницы, держась за ржавые перила, и в тусклом свете моего браслета лицо у неё было белее стены.
Над нами заговорили громкоговорители. Голос был металлический, чужой, но слова разобрать можно.
«Всем жителям. Введён режим чрезвычайной угрозы. Зафиксировано хищение критически важного энергетического узла. Лев Львович Кравцов объявлен особо опасным нарушителем. Содействие в поимке будет вознаграждено…»
Дальше заглушил треск. Но своего имени я уже не развидел. Как будто его выжгли изнутри.
— Они с ума сошли, — Даша схватила меня за рукав. — Лёва, они повесили на тебя всю плотину.
— Не они, — хмыкнул Аркадий, поднимаясь. — Те, кто за ними стоит. Хозяева. Им надо, чтобы все знали: тронешь их вещи — станешь изгоем.
— Ты же говорил, Сердце — государственное, — выдохнул я.
Он усмехнулся так, что у меня по спине побежали мурашки.
— Когда‑то было. Потом продали право на городскую энергию кланам. Тем, кто сейчас за тобой охотится. Внешняя Служба орёт в громкоговорители, а настоящие хозяева уже разослали по подворотням: кто приведёт Лёву — получит золото. Вдвое больше, чем твоя мать насобирала на кухне.
От этого сравнения меня будто ударили. Мамин стол, выцветшая клеёнка. Кучка купюр, сложенных по порядку. Её пальцы, дрожащие, когда она пересчитывает каждую, будто гладит. Её голос: «Верни всю сумму немедленно…»
Я вдруг понял, как смешны наши накопления рядом с тем, что крутилось над нашими головами. Мы копили на ремонт, на лекарства, на будущее, которое всё равно кто‑то у нас отнимет, как сейчас отнимают целый город.
— Где настоящий узел? — спросил я.
Аркадий вскинулся.
— Ты уже всё натворил, мальчик. Тебе бы спрятаться.
— Поздно, — сказал я. — Они всё равно придут. Если я ничего не сделаю — нас смоют. Только не водой, а медленно, по одной семье. Я хочу знать, что вообще возможно.
Он смотрел долго. Потом выругался себе под нос, но глаза у него были усталыми, беззлобными.
— Внизу, — сказал он. — Под старыми штольнями. Там, где Сердце. Если ты сумел разбудить верхний контур, у тебя ещё есть доступ. Пока они не добежали.
Мы спускались всё ниже. Запах сырости стал густым, как каша, сапоги утопали в вязкой жиже. Стены штолен были покрыты старыми отметками, стрелками, чужими буквами. Где‑то сверху грохотали шаги, раздавались крики, короткие, злые — значит, первые группы уже прочёсывали подвалы.
Я шёл и чувствовал, как под кожей дрожит тот самый гул, что я разбудил регулятором. Словно в жилах вместо крови прокачивали воду из водохранилища.
Сердце плотины оказалось не романтичной легендой, а чудовищным залом. Потолок терялся в темноте. Вниз уходили огромные валы, лопасти, трубы, толщиной с дом. В воздухе висел запах масла, горячего металла и застарелой пыли. Где‑то в глубине мерцали панели, на которых ещё теплился слабый свет.
— Смотри, — Аркадий ткнул рукой в ржавую табличку на стене. — Тут всё написано. Кто строил, кто продал.
Я стёр ладонью грязь. Под слоем ржавчины проступили буквы: сначала название нашего города, потом длинный перечень фамилий. Ниже — строки о передаче «права распоряжения энергетическим комплексом» каким‑то союзам, объединениям, кланам. Печати, подписи.
— Значит, им всё позволено, — прохрипнул я. — Им — всё. Нам — крошки.
В голове вспыхнули образы: наш дом у подножия плотины, покосившийся балкон, мать, перебирающая копейки, чтобы хватило до получки. И эти фамилии, жирные, уверенные, разливающиеся по табличке, как масло по воде.
Я понял, что вернуть «всю сумму к вечеру» уже не получится. Этих денег, по сравнению с тем, что сливалось через Сердце, не существовало. Но существовала моя мать с её дрожащими руками. Существовали соседи, что греются над одной плиткой. Дети, что делают уроки при одной керосиновой лампе на весь подъезд.
— Есть обход, — тихо сказал Аркадий, будто прочитав мои мысли. — В старых чертежах было. Режим свободного доступа. Когда строили, мечтали, что энергия будет общей. Потом переделали. Но след остался. Думаю, твой ключ может его открыть.
— А цена? — спросил я.
Он отвёл глаза в сторону затопленных штолен.
— Плотина старая. Системы безопасности сгнили. Если дать Сердцу полную мощность, старые шлюзы не выдержат. Смоет промзону. Трущобы у подножия. Твой дом тоже.
Я замолчал. В висках гулко стучало. Сверху донёсся новый звук — короткие отрывистые хлопки. Стреляли. Гул множества шагов приближался.
— Они уже тут, — прошептала Даша. — И Внешняя Служба, и те… из Консорциума. Они не договорятся. Они будут стрелять сквозь нас.
Я смотрел на центральный узел Сердца. Там, в самом центре, зияло углубление, похожее на то, что было в подвале, только крупнее, мощнее. Мой регулятор будто сам потянулся к нему, похолодев в ладони.
Выстрелы стали ближе, громче. По залу разлетались осколки бетона, в воздухе запахло гарью и палёной изоляцией. Люди кричали. Я мельком увидел вдалеке людей в тёмной форме, за ними — других, в безликих масках. Они шли навстречу друг другу, укрываясь за колоннами, и в эту каменную глухоту входили чужие, резкие звуки боя.
И среди этого грохота вдруг прозвучал голос, который я узнал бы даже в аду:
— Лёва! Где ты?!
Мать.
Я увидел её у входа в зал: маленькая фигурка в старом пальто, не по размеру большом, с платком на голове. Она вцепилась в перила, глаза расширены, лицо серое. За спиной у неё мелькали силуэты — кто‑то пытался её увести, она вырывалась.
— Мам… — у меня ком встал в горле.
Она спустилась по лестнице, оступившись, едва не упала, но всё равно шагала ко мне.
— Отдай, — выдохнула она, даже не поздоровавшись. — Отдай эту железку. Верни деньги. Пусть они заберут, только всё верни назад. Дом, вещи, наш стол… Я всё прощу, только верни.
В этот момент рядом, в метре от неё, бетонная колонна взорвалась облаком пыли. Пуля ударила так, что из камня вырвался целый кусок. Мать вскрикнула, закрыла голову руками. Я рванулся к ней, но железо Сердца словно притянуло меня обратно.
Я видел, как она вокруг себя наконец замечает всё это: гигантские валы, трубы, таблички с именами тех, кто продал наш город. Людей в форме, что стреляют не вверх, не вниз, а друг в друга, защищая не нас, а чужие подписи на ржавой пластине.
Она оглянулась на меня и прошептала:
— Это… из‑за нас?
— Нет, — ответил я. — Из‑за них. А мы просто жили под их плотиной.
В зале стало невыносимо громко. Эхо многократно отражало каждый хлопок. Даша пыталась утащить мать в сторону, Аркадий метался между пультами, что‑то нажимал, ругался. Люди падали, кто‑то стонал, кто‑то уже не двигался.
Я понимал: если сейчас не решусь — потом решать будет не я.
Регулятор лёг в ладонь тяжело, как камень. Я вспомнил, как мама считала деньги на кухне, перекладывая купюры из одной стопки в другую. Как вздыхала, когда получалось меньше, чем в её головной тетрадке. Как на стене висел календарь, а на каждом листке она писала суммы, кругами, стрелочками.
«Верни всю сумму немедленно…»
Вернуть сумму уже было нельзя. Но я мог вернуть ей что‑то другое. Себя — не как послушного сына, что носит деньги домой, а как человека, который хотя бы раз в жизни решился не подчиниться чужому ультиматуму.
Я подошёл к центральному гнезду. Руки дрожали, но не от страха. От осознания, что сейчас я нажму на спусковой крючок для целого города.
— Лёва, не смей! — закричала Даша.
— Сынок, пожалуйста… — прошептала мать.
Я повернулся к ней. Она стояла вся в пыли, смахивала её с лица ладонью, на которой ещё неделю назад лежали наши накопления. В её глазах было всё: страх, злость, отчаяние, любовь.
— Я не смогу вернуть деньги к вечеру, мам, — сказал я честно. — Но я смогу сделать так, чтобы никто больше не ставил нам такие условия. Ни тебе, ни мне, ни тем, кто живёт под этой плотиной.
И я вставил регулятор.
Сердце взревело. Не загудело — именно взревело, как огромный зверь, которого держали на цепях и наконец сорвали. Пол под ногами закачался, по стенам пошли новые трещины. Свет погас, потом вспыхнул таким ярким, что на секунду ослепил всех.
Где‑то глубоко, под нами, рванула вода. Старые шлюзы, не привыкшие к такой нагрузке, начали сдавать. Я слышал, как скрипит металл, как лопаются заклёпки, как ревёт поток, вырываясь из тысячелетнего плена.
Сверху донёсся глухой удар. Потом ещё. Мой дом, дома соседей, промзона — всё это в моём воображении накрывала стена воды. Мать вскрикнула, зажав уши. Я чувствовал, как мощный поток энергии проходит сквозь меня, обжигая изнутри. Кожа на руках задымилась, запахло палёным мясом, но я не отпускал регулятор.
В тот же миг над городом вспыхнули новые линии. Не такие, как в первый раз — не призрачные контуры, а ослепительно яркие магистрали, расходящиеся во все стороны. Они обвивали районы, пересекали старые границы, тянулись к далёким посёлкам. Я чувствовал каждую, как нерв.
Пульты вокруг меня взбесились. Цифры, знаки, старые схемы — всё это мелькало перед глазами, складываясь в одну простую картину: больше нет доступа ни у одного клана, ни у одной закрытой группы. Система управления сама выдавливала их, закрывала входы, обнуляла привилегии. Счета, на которых копился их жир, застревали в этих же сетях, как мусор в решётке.
Первый раз за много лет энергия текла не наверх, к тем, чьи фамилии были выбиты на табличках, а вниз — к трущобам, к маленьким мастерским, к домам с кривыми балконами.
А плотина… Плотина трещала по швам.
Я не помню, как меня оттащили. Помню только, что кто‑то сбил меня с ног, что над ухом свистнул осколок металла, что чьи‑то руки тянули меня прочь от ослепительно сияющего узла. Мать кричала, но голос её тонул в общем гуле.
Потом была вода.
Она пришла не стеной, как в кошмарах, а сперва — шёпотом. Где‑то вдали забурлило, залило, а уже потом город содрогнулся, как человек, которого облили холодом. Я успел представить наш дом, кухню, ту самую клеёнку. Всё это смывало мутной массой. Вместе с нашими накоплениями. Вместе с прошлой жизнью.
Очнулся я в палатке. Запах мокрой ткани, лекарств, человеческого пота. Пальцы правой руки были перебинтованы так, что её почти не чувствовалось. Лицо стягивали тонкие полоски пластыря.
За стенкой кто‑то говорил вполголоса: про разрушенные районы у подножия, про то, как в богатых кварталах погасли частные башни, как у «уважаемых людей» зависли их тайные счета где‑то за горизонтом. Про то, что в бедных кварталах впервые за много лет горит ровный, тёплый свет, включились старые станки, открылись мастерские.
Я поднялся, пошатываясь, и вышел наружу.
Передо мной простирался лагерь для эвакуированных. Ряды палаток, костры в бочках, дети, бегущие по лужам. Над всем этим висел странный гул — не отчаяния, нет. Ожидания. Люди смотрели на небо, где ещё тлели новые магистрали, как на чудо.
И среди этих людей я увидел её.
Мать стояла у бочки с огнём, обнимая чужую старую шаль. Лицо у неё было уставшее, осунувшееся. Когда она заметила меня, глаза вспыхнули. Она сделала шаг, замахнулась — я даже глаза зажмурил, ожидая пощёчину.
Но удар не прилетел.
Я открыл глаза. Возле нас уже стояли люди. Сначала двое. Потом пятеро. Потом очередь потянулась, как на почте. Они подходили, мяли в руках шапки, кто‑то неловко улыбался.
— Это твой? — спрашивали у матери. — Тот самый, с плотины?
Она молчала.
— Спасибо ему передайте, — говорил высокий мужчина с перевязанной ногой. — У нас в подвале печи заработали. Впервые за много лет.
— Скажите, что я больше никому ничего не должен, — шептала женщина в тонком пальто. — Наши долги исчезли из реестров. Как будто их и не было.
— Передайте, что он нам свет вернул, — смущённо говорил парень моего возраста. — И работу. Нас уже сегодня записали на восстановление линий.
Мать слушала, и в глазах её медленно таяло то каменное, что застыло там, когда вода пошла на наш дом. Наконец она подошла ко мне сама. Взяла мою перебинтованную руку в свои пальцы. Осторожно, будто боялась сломать.
— Верни не сумму, — тихо сказала она, глядя прямо в глаза. — Верни мне себя.
Я почувствовал, как что‑то горячее подступило к горлу. Я прижал её к себе левой рукой, как мог, и впервые за долгое время не чувствовал ни вины, ни страха. Только усталость и странное, тихое облегчение.
Через несколько дней меня позвали в большой шатёр. Там сидели люди в строгих костюмах, в рабочей одежде, с папками, с чертежами. Новое городское управление. Они долго говорили про восстановление, про то, что старые порядки больше не вернутся, про то, что всем пострадавшим обещана официальная компенсация. В том числе и нашей семье.
— Нам нужен человек, который понимает Сердце, — сказали они. — Мы предлагаем тебе место в техническом совете. Зарплата, жильё, всё как положено.
Я слушал и думал о том, как они тоже когда‑нибудь станут ржавой табличкой на стене, если их никто не будет сдерживать.
— Я буду работать на плотине, — ответил я. — Но не в совете. Мне нужна комната у машин. Чертежи. Люди, которые умеют держать в руках инструмент. И свободный доступ для всех, кто хочет учиться.
Они переглянулись, кто‑то вздохнул, кто‑то усмехнулся, но в итоге кивнули. Видимо, поняли, что сейчас у меня есть право выбирать.
Когда я вышел из шатра, мать уже ждала меня. Она молча взяла меня под руку, осторожно, чтобы не задеть бинты.
— Ну что, инженер, — сказала она, и в голосе её не было ни насмешки, ни упрёка. — Дом мы не вернули.
— Зато больше не живём под чужими условиями, — ответил я.
Мы шли по раскисшей земле лагеря, между палаток, мимо людей, которые в этот вечер уже не считали копейки под мутным плафоном, а спорили о том, как лучше провести новые линии, как восстановить набережную, как запустить мастерские. Город ещё болел, ещё стонал после удара, но в его голосе появилась новая нота — уверенность.
Где‑то там, под обломками старых шлюзов, продолжало билось Сердце. Теперь оно не принадлежало ни кланам, ни тайным хозяевам. Оно принадлежало нам. Тем, кто когда‑то считал каждую копейку на кухне.
Деньги, о которых так кричала мать, так и не вернулись. Но взамен мы получили нечто, чего у нас никогда не было: право решать, как жить дальше.
И я впервые понял, что это — дороже любых накоплений.