За окном зимовья бушевал «чинук» — теплый, но яростный ветер, срывающий снежные шапки с кедров.
По мотивам реальных событий.
Захар Ильич, егерь с сорокалетним стажем, подбросил в печку-буржуйку охапку сухих поленьев. Огонь благодарно загудел.
— Слышишь, как воет? — спросил он, обращаясь к своему гостю. — Алтайцы говорят, это духи перевала спорят, кому нынче удачу дарить.
Его собеседник, столичный журналист Андрей Викторович, человек лет пятидесяти, с усталым лицом интеллигента, зябко поёжился и плотнее укутался в овчинный тулуп. Он приехал сюда за материалом о браконьерах, но непогода заперла их на кордоне «Кедровая падь» уже на третьи сутки.
— Страшно здесь у вас, Ильич, — признался Андрей, отхлебывая горячий чай с душицей и золотым корнем. — Красиво, но страшно. Чувствуешь себя песчинкой. У нас в Москве какая-то стерильность, что ли, выработалась. А здесь ты до мозга костей чувствуешь великую силу природы.
— Так оно и есть, — кивнул егерь, оглаживая седую бороду. — Горы гордыню не любят. Они её ломают. Помнишь как Высоцкий пел:
Кто здесь не бывал, кто не рисковал —
Тот сам себя не испытал
Пусть даже внизу он звёзды хватал с небес
Внизу не встретишь, как не тянись...
Он замолчал, глядя на пляшущие блики огня на полу. В углу избы, на старой полке, тикали ходики, отмеряя время, которое здесь текло совсем иначе, чем в Москве.
— А правда, что местные болтают? — вдруг спросил Андрей. — Про «алмасты»? Снежного человека. Или это всё сказки для туристов, чтоб магнитики покупали?
Захар Ильич усмехнулся, но глаза его остались серьезными. Он достал кисет, начал медленно набивать трубку.
— Туристы… Туристы ищут чудовище. Обезьяну огромную. А здесь живут не обезьяны. Здесь живут Хранители.
— Значит, верите?
— Я не верю, Андрей. Я знаю. Сам видел...
Егерь раскурил трубку, выпустив облачко ароматного дыма.
— Это было в девяносто третьем. Ты помнишь то время? В стране бардак, солярки нет, запчастей нет. Я тогда ещё вертолетчиком работал в спасательном отряде, в Горно-Алтайске.
Андрей кивнул. Девяностые он помнил хорошо.
— Был конец ноября. Снега навалило — по грудь. Поступил вызов: в районе Белухи, у подножия, пропал ребенок. Сын геологов. Мальчишка, Ванечка, шесть лет. Родители в палатке замешкались с оборудованием, он отошел за скалу — и как в воду канул. А там расщелины, курумник скользкий. И мороз к ночи ударил под минус тридцать.
Захар Ильич сделал паузу, словно вновь переживая тот холод.
— Мы подняли «вертушку», старенький Ми-8. Командир мой, царствие ему небесное, Петрович, был асом. Но погода… Небо упало на землю. Молоко. Ищем час, ищем два. Горючее на исходе. Надежды — никакой. Шесть лет пацану! В летней курточке. Через три часа на таком морозе — это верная смерть. Медицина не даст соврать.
— И что? Нашли тело? — тихо спросил Андрей.
— Слушай дальше. Мы уже разворачиваться хотели. И вдруг в разрыве облаков, на уступе, куда человеку без альпинистского снаряжения не залезть, я вижу движение.
— Медведь? Шатун?
— Медведи в ноябре спят. А это… Оно стояло на двух ногах. Рост — метра два с половиной, не меньше. Шерсть серая, под цвет скал, густая. Плечи — вот такие, — егерь развел руки. — Но главное не это. Главное — оно держало что-то на руках. Бережно так, как мадонна младенца.
Андрей подался вперед, забыв про чай.
— Я кричу Петровичу: «Снижайся!». Он матерится, борт швыряет ветром, лопасти вот-вот скалу зацепят. Но снижается. Мы зависли метрах в двадцати. И я вижу его глаза.
— Чьи?
— Существа. Оно обернулось. Лицо… не звериное, Андрей. Широкое, скуластое, носом приплюснутое, всё в шерсти, но глаза… Темные, глубокие и совершенно спокойные. У зверей в глазах страх или агрессия, когда вертолет видят. А у этого — осознание.
— И что оно сделало?
— Оно аккуратно положило сверток на плоский камень, под нависающий козырек, где ветра нет. Посмотрело на нас, словно кивнуло: «Забирайте, ваша пропажа». И шагнуло. Не побежало, а именно шагнуло — раз, два — и исчезло за гребнем, будто растворилось в скале.
Захар Ильич замолчал, поправляя угли кочергой.
— Мы сели кое-как на пятачок ниже. Бортмеханик выскочил, схватил пацана. Принесли в салон. Живой! И даже не обмороженный толком. Только сонный какой-то, заторможенный.
— Но как? Минус тридцать!
— А вот так. Ванечка был укутан в сухой мох и… — егерь запнулся, — и пахло от него странно. Мускусом, травами какими-то горькими и теплом. Живым теплом. Когда мы его отогрели в больнице, он рассказал родителям про «большого мохнатого дедушку». Говорил, дедушка его нашел в яме, куда он свалился, вытащил одной рукой, как щенка. Потом прижал к себе и «грел животом». И урчал, как огромный кот. Ванечка говорил, что ему не было страшно. Наоборот, он уснул.
— Может, галлюцинация? Гипотермия вызывает бред, — попытался возразить Андрей, но голос его звучал неуверенно.
— Галлюцинации не вытаскивают детей из пятиметровых расщелин с отвесными стенами, — жестко отрезал Ильич. — И не поднимают их на карниз, куда мы еле-еле лебедку спустили. Родители потом пытались искать того спасителя. Геологи, люди науки. Следы нашли. Огромные, босые следы на снегу, которые обрывались у скальной стены.
— И почему об этом не писали в газетах?
— Писали, — махнул рукой егерь. — В местной многотиражке. Назвали «чудесным спасением», а про «дедушку» умолчали. Сказали — ребенок был в шоке, нафантазировал. Да и время было такое… Людям не до чудес было, выжить бы.
Ветер за окном немного стих. Андрей смотрел в темноту окна, пытаясь представить себе этот исполинский силуэт на фоне ледяных пиков.
— А что стало с мальчиком? — спросил он.
— Иван? Вырос. Стал хирургом. Живет в Новосибирске, людей спасает. Золотые руки у него. Мы с ним иногда перезваниваемся. Он тот случай помнит. Говорит, что тогда получил какой-то заряд… жизненной силы, что ли. Он почти не болеет. И холода не боится совсем. Верит, что то существо спасло его для того, чтобы он потом других спасал. В общем, как ещё говорят, нашёл себя и смысл жизни.
Егерь поднялся, налил из чайника кипятка в кружки.
— Алтайцы зовут их «Кижи-Кийик». Дикий человек. Но какой он дикий, если в нем милосердия больше, чем у многих из нас? Мы бы прошли мимо замерзающего волка или медвежонка? Скорее всего. А он не прошел мимо человеческого детеныша. Хотя знает, что мы для него — опасность. Ружья, вертолеты, клетки. Я знаю, что за ним потом пытались охотится или даже поймать. Экспедиции до сих пор собирают, но никому не удавалось поймать или увидеть его, если он сам этого не захочет.
— Может и к лучшему...
Они помолчали. Каждый думал о своем. Андрей думал о том, что статья про браконьеров подождет. Есть истории поважнее. Истории о том, что мир огромен и полон тайн, и что доброта — это универсальный язык, понятный даже тем, кто не читал Толстого и Достоевского.
— Ильич, — Андрей посмотрел на хозяина. — А вы его еще видели? После того раза?
— Видел, — просто ответил егерь. — Года три назад. На этом самом перевале. Стоял на скале, смотрел, как я на снегоходе еду. Я заглушил мотор, снял шапку, поклонился ему.
— А он?
— А он руку поднял. Медленно так. И ушел. Я думаю, это был тот самый. Они живут долго. Дольше нас. И помнят всё.
В печи догорали поленья, рассыпаясь рубиновыми искрами. Снаружи, за крепкими стенами, спали великие Алтайские горы, хранящие свои тайны под покровом вечных снегов. И где-то там, среди скал, возможно, прямо сейчас чьи-то мудрые глаза смотрели на слабый огонек человеческого жилья, охраняя покой неразумных младших братьев.
Спасибо за внимание! Лайк и подписка - лучшая награда для канала.