Она стояла на кухне и смотрела в чёрное стекло ночного окна, где отражалось её собственное искажённое страданием лицо. В ушах всё ещё звенел голос Яны, хриплый от слёз, полный беспомощности и доверия, которого она, Маша, уже не заслуживала.
Это доверие было разбито вдребезги сейчас, сегодня, в этот мерзкий осенний день, который начался так хорошо.
Они знали друг друга, кажется, всегда. С самого первого урока в первом классе, когда рыжеволосая, веснушчатая Яна поделилась с тихой Машей ластиком. Они вместе прошли через всё: первые влюблённости и предательства мальчишек, ссоры с родителями, поступление в вузы, свадьбы, роды. Их дружба казалась Маше гранитным монолитом в бурном море жизни. Яна была её человеком. Той, кому можно позвонить в три ночи и шёпотом сказать: «Мне плохо», не боясь услышать в ответ ворчание или равнодушие. А теперь…
Теперь всё кончено. И виновата в этом сама Маша и её дочь.
Идея навестить Яну пришла спонтанно. С утра навалилась тоска. Дочь, Кристина, сидела в своей комнате, уткнувшись в планшет.
«Пошли к тёте Яне, — сказала Маша, заглядывая к ней. — С Вовой поиграешь».
Кристина лишь повела одним плечом, но встала. Оделась молча. В свои двенадцать она всё чаще отдалялась в непроницаемую страну подростковости. Маша ловила на себе её оценивающий, чуть отстранённый взгляд и чувствовала, как что-то тонкое, но важное, рвётся.
Яна открыла дверь сияющая. Распахнула объятия.
— Родные мои! Заходите, раздевайтесь! Вовка, смотри кто к нам пришёл!
Маленький Вовка, пухленький карапуз с щёчками, как у хомяка, уцепился за Кристинину ногу. Девочка наконец улыбнулась, снизошла до его уровня, позволила повиснуть на шее. Этот миг тёплой нормальности Маша впитала, как губка. Вот оно, настоящее. Дружба. Её девочка и почти племянник.
— Иди, иди к Вове в комнату, у него новые машинки, — просияв, сказала Яна Кристине. — А мы с мамой на кухне кофеек попьем.
Кухня у Яны была вылизана до блеска, с вышитыми полотенцами на ручках шкафов и вечно цветущей геранью на подоконнике. Здесь они и просидели два с лишним часа. Говорили о всём и ни о чём: о вечно занятых мужьях, о подорожавших продуктах, о старой учительнице из их школы, которая попала в ДТП. Смеялись до слёз над воспоминаниями из общежития. Маша оттаяла, отпустила напряжение. Из комнаты доносился смех Кристины и топот маленьких ножек. Всё было идеально.
Потом в дверь позвонили. Яна скривилась.
— Ой, это, наверное, свекровь. Договаривались, что Вовку на часок заберёт, в парк.
Лидия Петровна вошла, не снимая пальто. Сухая, подтянутая женщина с тщательно уложенными седыми волосами и холодными, будто стеклянными, глазами. Её взгляд скользнул по Маше, и она кивнула.
— Здрасьте. Ну что, сорванец, собирайся.
Она почти не разговаривала с Яной, только отдавала короткие распоряжения по поводу курточки и шапки. Обстановка с её приходом наэлектризовалась. Яна стала суетливой, голос заискивающим. Через пять минут Лидия Петровна увела плачущего Вовку, недовольного, что прерывают игру.
— Ненавижу эти визиты, — с силой выдохнула Яна, когда дверь закрылась. — Осматривает всё, будто я тут свинарник развожу. В последний раз залезла в холодильник с проверкой!
Они ещё немного посидели, но прежняя лёгкость не вернулась. Маша собралась. Кристина вышла из комнаты задумчивая, в руках нарисованный Вовой кривоватый кораблик.
— На память, — буркнула она.
Дома Маша принялась за ужин. Кристина замкнулась в себе, засела с телефоном. Всё было как обычно, пока не позвонила Яна, судя по голосу, плакавшая.
— Маш… Извини, что звоню так поздно… — она всхлипнула. — У меня тут беда.
Машу сковало холодное предчувствие.
— Что случилось? Что-то с Вовой?
— Нет… Деньги пропали. Двадцать тысяч в конверте. Лежали на верхней полке шкафа, в комнате… Там, где дети играли. Я… я только сейчас вспомнила, хотела мужу часть отдать, за коммуналку… А их нет.
Маша слышала лишь стук собственного сердца.
— Ты… ты уверена? Может, куда-то убрала?
— Нет, Машенька! — в голосе Яны прорвалась истерика. — Я все перерыла! Это были последние наличные! Я… я даже не знаю, как тебе сказать… — Она замолчала, шумно дыша в трубку. — Может… ты поговоришь с Кристинкой? Аккуратно так, не как с преступницей, Боже упаси! Просто… подростковый возраст, глупости в голову лезут. Может, взяла, не подумав, поиграть? Я сама не верю, что она могла… но мало ли? И… и свекровь еще была. Я и её не исключаю, она вечно везде лазит.
Маша почувствовала, как по спине побежали мурашки. Не гнев, нет. Первым пришло отрицание. Неправда. Этого не может быть.
— Хорошо, — сказала она сухо. — Я поговорю.
Она положила трубку и долго стояла, прижав ладонь ко лбу. Кристина? Её принципиальная девочка, которая в семь лет принесла из садика чужую куклу, и у них была целая история с возвратом? Нет. Абсурд. Но где-то в самой тёмной части сознания шевельнулся червь: а вдруг? Этот отстранённый взгляд в последнее время, скрытность, резкие ответы.
Она услышала, как в ванной включилась вода, Кристина пошла мыться. Маша, движимая импульсом, на цыпочках подошла к её рюкзаку, висевшему на спинке стула. Руки дрожали. Молния открылась с громким в тишине треском. Она запустила руку внутрь, мимо учебников, блокнота с анимешными рисунками, пачки салфеток. Кончики пальцев наткнулись на что-то плотное, бумажное. Она вытащила. Конверт из крафтовой бумаги.
Маша высыпала содержимое на стол. Четыре пятитысячные купюры, двадцать тысяч.
Комната накренилась, поплыла. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть. Стыд пришёл первым, обжигающим потоком.
Её дочь воровка! Украла у лучшей подруги матери. На глазах у неё, которая ничего не заметила, которая думала, что знает своего ребёнка.
Потом пришла ярость. Такая, что заставляет сжиматься кулаки и темнеть в глазах. Маша не помнила, как дошла до ванной, как распахнула дверь. Кристина стояла под душем, напевая что-то себе под нос.
— Выходи. Немедленно.
Девочка выключила воду, недоуменно глянула на мать сквозь пар. Увидела её лицо и испуганно прижала полотенце к груди.
— Мам? Что…
— Выходи, я сказала!
Она, кажется, выдернула девочку из душевой кабины. Влажное, испуганное тело, запах шампуня...
— Это что?! — Маша трясла конвертом перед лицом дочери. — Это что, а?! Где взяла? В шкафу у тёти Яны? Украла?! Украла, как последняя…
Она еще не договорила, а рука сама взметнулась и ударила дочь по щеке. Кристина ахнула, отшатнулась, задев плечом о косяк. В её широко раскрытых глазах отразился шок.
— Мама… — выдохнула девочка, прижимая ладонь к пылающей щеке. Слёзы хлынули ручьём.
Но Маша уже не могла остановиться. Она орала обидные слова:
— Воровка! Позор! Я тебя растила, старалась, а ты… Ты что, думала, никто не хватится денег? Думала, я покрою? В тюрьму за такое сажают, понимаешь?! Тете Яне в глаза теперь смотреть не смогу из-за тебя!
Она кричала, пока не охрипла, пока у самой не потекли слёзы гнева и отчаяния. Потом силы оставили её. Она опустилась на корточки перед плачущей, съёжившейся дочкой, которая стояла, дрожа в мокром полотенце. И уже другим голосом проговорила:
— Прости… прости, что ударила. Не надо было… Но как ты могла? Как?
Кристина пыталась что-то сказать, захлёбываясь рыданиями.
— Я не… я не для себя… Я хотела…
— Что хотела? Что?!! — голос Маши снова сорвался на крик, но уже без прежней силы.
— Тебе… на день рождения… — выдавила из себя Кристина. — Ты хотела ту кофту… дорогую… в витрине… Говорила с папой, я слышала… что нет денег… А у тёти Яны… они лежали просто так… на шкафу… Я думала, она не заметит… Я хотела потом… как-нибудь отдать…
Этот наивный, страшный в своей искренности мотив обжёг Машу сильнее любой пощечины. Не из жадности, а из любви, из желания сделать хорошо. Где же она была? Где были её глаза, её разговоры по душам? Она просто твердила о деньгах, о кризисе, сокрушалась при дочери о недоступной вещи…
Она обняла Кристину, мокрую, дрожащую. Теперь плакали обе — от ужаса содеянного, от разрушенного доверия.
— Никогда, слышишь, никогда так не делай, — шептала Маша, качая её, как маленькую. — Это самое последнее дело. Честность… она дороже любой кофты. Мы разберёмся, отдадим. Всё объясним… Сейчас же позвоним тете Яне, всё расскажем…
— Нет! — вырвалось у Кристины, она вцепилась в мать с силой, которой Маша от неё не ожидала. — Не надо, мама, пожалуйста! Она меня возненавидит! Вовка не захочет со мной играть! Все узнают! Я… я лучше умру!
В её глазах стоял панический страх перед позором, и Маша сжалась внутренне. Позвонить сейчас, выложить всё — означало сломать дочь окончательно. Поставить на ней крест в глазах самого близкого круга.
Маша была матерью. Её долг защитить, даже от последствий её же ужасного поступка? Да. Именно так. Любой ценой.
— Хорошо, — сказала она глухо, отпуская Кристину. — Хорошо, не будем звонить. Но это ты должна понять и запомнить навсегда: так — нельзя. Никогда. Это не ошибка, это преступление. А теперь иди, ложись.
Она уложила дочь, которая заснула мгновенно, измученная слезами и потрясением. А сама села на кухне, перед злополучным конвертом, и думала. Мысли метались, как пойманные в мышеловку зверьки. Нужно вернуть деньги тайком. Чтобы Яна просто нашла их и успокоилась. Но как? Подбросить в почтовый ящик? Анонимно перевести?
Когда через час зазвонил телефон, Маша была совсем не готова.
— Ну что? — голос Яны звучал устало, но мягко. — Поговорила?
Маша закрыла глаза. Перед ней стояла бледная Кристина, с красным отпечатком на щеке, смотрела на неё полными мольбы глазами. «Не надо, мама, пожалуйста…».
— Да, поговорила, — сказала Маша невозмутимо. — Кристина ничего не брала.
На другом конце вздохнули с облегчением, которое тут же сменилось новой тревогой.
— Спасибо, Маш… Извини ещё раз, что побеспокоила. Значит… значит, остаётся одна Лидия Петровна. Сейчас скажу мужу, пусть с ней разговаривает. Она часто мне намекала, что я за деньгами не слежу. Видимо, решила так преподать мне урок.
Маша что-то промычала в ответ и положила трубку. Рука дрожала. Она только что подставила под удар невиновного человека, свекровь Яны. Отношения и так были натянуты, как струна, а что теперь начнётся в их семье?
********
Утром они с Кристиной не говорили. Дочь ходила с опухшими глазами, избегала взгляда. Маша чувствовала себя предательницей, но выбора не было. Вернее, был, но она выбрала путь трусости. Проводив дочку в школу, она поехала к подруге
Яна открыла дверь с серым, измождённым лицом и опухшими от слез глазами.
— Заходи, — сказала она без тени улыбки. — Извини, что вчера тебя потревожила. Я… я тут уже всё выяснила.
— Что выяснила? — спросила Маша, стараясь, чтобы голос не дрогнул.
— Со свекровью, — Яна отвернулась, повела подругу на кухню. Стол был пуст, кофе не варился. — Позвонила ей вчера, после нашего разговора. Спросила, не замечала ли она конверт на шкафу. А она… — Яна горько усмехнулась. — Она сразу в крик. Что я, мол, намекаю, что она воровка. Что это я сама деньги прокутила, а теперь на неё вешаю. Потом мужу позвонила, нажаловалась. Он… — голос её дрогнул. — Он мне такого наговорил… Что посмела обвинить его мать, что я истеричка, что я всё враньё. Мы с ним… мы поругались. Жестко. Он сказал, что если я не извинюсь перед матерью, он подаёт на развод. Представляешь?
Маша стояла, как истукан, сжимая в сумке конверт. Её план рушился, а ситуация была намного хуже, чем она могла себе представить.
— Яна… может, не надо было сразу звонить свекрови? Может, конверт куда-то завалился…
— Да куда?! — взорвалась Яна. — Я везде искала! Нет его! Значит, она деньги стащила. Она всегда меня ненавидела, за то, что я не из их «круга», что я не с высшим образованием. Вот и мстит, гадина. Подставляет.
Маша увидела в глазах подруги не просто гнев, а ненависть. И поняла, что правду сейчас говорить поздно. Страшно поздно. Это будет не исправление ошибки, а взрыв гранаты в уже горящем доме. Она решила действовать по плану.
— Тут Кристина вчера кофту забыла, — сказала она, стараясь говорить беззаботно. — Можно, я в комнату зайду, там она, кажется, на стуле валялась?
— Иди, — махнула рукой Яна, уткнувшись в окно.
Маша, с бешено колотящимся сердцем, прошла в детскую. Комната была в привычном для Вовки творческом беспорядке. Она быстро сунула руку в сумку, достала конверт. Оглянулась. В коридоре было тихо. Куда? Надо туда, откуда, якобы, он и выпал. На верхнюю полку шкафа, за коробку с конструктором? Нет, слишком заметно. Может, просто на ковёр, под кровать? Будто выпал и закатился.
Она опустилась на колени и, прислушиваясь к каждому шороху, засунула конверт под край тяжёлого ковра у стены. Идеально.
— Что ты там делаешь?
Маша вздрогнула так, что ударилась головой о край кровати. В дверях стояла Яна. Стояла и смотрела не отрываясь. Её взгляд скользнул с лица Маши на её руку, всё ещё прижатую к ковру, на синий уголок конверта, торчащий из-под него.
— Что это? — спросила Яна очень тихо.
Маша попыталась вскочить, прикрыть находку.
— Я… я думала, кофта здесь… А тут… Смотри, кажется, это… твой конверт? Он же под ковром!
Она потянула его, вытащила, протянула Яне с наигранно-радостной улыбкой. — Вот же он! Я же говорила, что ты ошиблась! Наверное, Вовка закинул, а ты в панике не заметила!
Яна не брала конверт. Она смотрела сначала на него, потом на Машу. В её глазах недоумение сменялось медленным, леденящим озарением.
— Под ковром? — произнесла она отчётливо, без интонации. — Вчера я этот ковёр трижды перетряхивала. Трижды, Маша. Я его на балкон выносила и выбивала. Там не было ничего. Ни-че-го.
Маша почувствовала, как земля окончательно уходит из-под ног.
— Может… может, сбоку зацепился, а ты не увидела… — пробормотала она.
— Замолчи, — сказала Яна, и в её голосе впервые за все годы дружбы прозвучала неприязнь. — Просто замолчи. Это Кристина взяла деньги. Ты знала со вчерашнего вечера и молчала. Позволила мне обвинить свекровь. Позволила мне с мужем до развода дойти! Ты бы слышала, что он мне сказал! Что я мразь, и мать родную очернить готова! А ты… ты молчала! И сейчас принесла свои деньги, чтобы подкинуть? Чтобы выгородить свою… свою…
Она не договорила.
— Яна, послушай, — начала Маша, чувствуя, как слёзы подступают к горлу. — Это не так, как ты думаешь! Кристина… она не со зла…
— Ага, не со зла! — Яна засмеялась, и это был надрывный звук. — Все воры «не со зла»! Значит, ты неправильно ее воспитала, не сумела объяснить, что чужое брать нельзя. Она думает, что мама прикроет. Мама подкинет денежки, соврёт лучшей подруге, семью чужую разрушит, лишь бы своё чадо обелить!
— Не смей так говорить! — вскрикнула Маша, её собственная ярость, смешанная с виной, прорвалась наружу. — Ты не знаешь всей истории!
— Какая разница, какая история?! — крикнула в ответ Яна. — Она украла у меня! А ты — покрываешь! Вы обе… вы обе вонючие воровки! Ты знаешь, что теперь будет? Мне придётся ползать перед этой старой каргой на коленях, извиняться! Муж, если вообще простит, будет смотреть на меня, как на дерьмо! А всё из-за твоей дрянной девчонки и твоего трусливого молчания!
«Дрянная девчонка». Эти слова, будто обожгли Машу. Всё, что было между ними — двадцать лет доверия, поддержки, общих секретов — рассыпалось в прах в одно мгновение.
— Убирайся, — прошипела Яна, указывая на дверь. Её лицо было искажено гримасой отвращения. — И чтобы духу твоего здесь больше не было. И твоей… дочки.
Маша развернулась и вышла. Не побежала, а именно вышла, медленно, сохраняя последние остатки достоинства, которого уже не было.
На лестничной клетке она прислонилась к холодной стене и закрыла лицо руками.
Дома её ждала Кристина. Дочь посмотрела на заплаканное, опустошённое лицо матери и всё поняла без слов. Её собственное лицо исказилось от ужаса.
— Мама… она… она узнала?
— Она всё узнала, — тихо сказала Маша. — И мы с тобой только что потеряли по-настоящему близкого человека и разрушили чужую семью.
Она прошла мимо дочери в свою комнату, закрыла дверь. Больше не было сил ни на крики, ни на утешения. Она не справилась ни с ролью матери, ни с ролью подруги.
А через стену доносился сдавленный плач её двенадцатилетней дочери, которая только что получила страшный урок своей жизни.