Мы с Игорем мечтали ровно об одном: тихий вечер. Без гостей, без звонков, без чужих голосов. Только мы, теплая пицца из коробки, дешевый фильм и наш потрескивающий чайник, который всегда слегка свистит, будто задыхается.
Я уже разложила на журнальном столике кружки, разорвала шуршащую картонную коробку с пиццей, в комнате запахло сыром, базиликом и тестом, когда раздался дверной звонок. Длинный, настойчивый, как школьная тревога.
Мы с Игорем встретились глазами.
— Ты ждешь кого-нибудь? — спросила я шепотом.
— Нет, — так же шепотом ответил он и виновато пожал плечами.
Звонок повторился, еще более протяжный. Я вытерла руки о кухонное полотенце и пошла к двери, чувствуя, как в животе тяжелеет недоброе предчувствие.
На пороге, как всегда, чуть вбок, чтобы создать величественный силуэт, стояла Таисия Павловна. Меховой берет, огромная сумка, в другой руке — пакет с чем‑то шуршащим, щеки пунцовые от мороза, глаза блестят.
— Ой, я буквально на чашечку чая заскочила, не волнуйтесь! — прощебетала она, уже протискиваясь мимо меня в прихожую. — Я на минутку, на минуточку, даже пальто, может, не буду снимать… Хотя нет, сниму, а то вспотею.
Пальто она, разумеется, сняла, бережно повесила в наш и без того тесный шкаф, сапоги аккуратно поставила носками к стене, как будто распорядилась тут уже навечно. Пакет шлепнула на пол.
— Сынок! — позвала она так, что стены дрогнули. — Ты где, мой золотой?
Игорь выглянул из комнаты с тем самым виноватым видом, который появляется у него всегда, когда речь заходит о матери. Обнял ее, поцеловал в щеку.
— Мама, а ты чего не позвонила?
— А что, я должна согласовывать каждый шаг? — всплеснула руками она. — Своя кровь, родная мать. На чай заскочила, просто соскучилась. Вы же не против?
Мы, конечно, «не против». Как тут скажешь вслух, что против, когда в прихожей уже стоит ее сумка, пахнущая нафталином и какими‑то мятными карамельками.
Через десять минут мы уже сидели на кухне. Я подливала кипяток в ее любимую пузатую кружку с золотым ободком, которую она когда‑то «присмотрела» у нас и объявила своей. Чай пах бергамотом, на столе стояли мои торопливо разрезанные кружочками помидоры, печенье, та самая пицца, но под взглядом Таисии Павловны она сразу превратилась в нечто стыдное.
— Ну, вы же молодые, конечно, — произнесла она тоном врача, ставящего неутешительный диагноз. — У вас все вот это… тесто, сыр. А Игорюшка у меня и так худенький, бледненький. Ему бы супчик на косточке, борщ жирненький. Лена, ты варишь борщ?
— Варю, — ответила я, до боли сжимая ложку. — Просто сегодня…
— Сегодня, понятно, лень, — мягко перебила она. — Ничего, я научу. Я же не в укор, я по‑добру, по‑матерински. Мужика кормить надо, иначе его другая накормит. Ты не обижайся, я старше, я жизнь видела.
Она говорила ласково, почти шепотом, но каждое слово садилось, как булавка под кожу. В перерывах между «добрыми» советами ее взгляд ловил каждую пылинку.
— Ой, а занавески у вас какие‑то унылые, — вздохнула она, оглядывая кухню. — Игорюшка, ну что это за цвет? Как в больнице. Надо что‑то повеселее. И скатерть бы постелить, а то стол голый, как сирота.
Я чувствовала, как краснеют уши. Это была моя кухня, мои занавески, выбранные с Игорем в тот день, когда мы въехали в нашу однокомнатную крепость. Но с появлением Таисии Павловны крепость начала трещать.
— А детки когда? — вдруг легко, как о погоде, спросила она, прикусывая печенье. — Я же не молодею, хочется понянчиться. Вот появятся у вас малыши, я вам покажу, как надо. Сейчас все не так делают: памперсы, смеси… А мы без всего этого выросли, здоровенькие. Я с вами поживу, помогу. Правда, Игорюшка?
Он отвел глаза в сторону.
— Посмотрим, мам, — пробормотал он.
Мы сделали вид, что не заметили, как зазвенела в этой фразе первая настоящая фальшь.
Через какое‑то время, уже когда чай остыл, а я в десятый раз поднималась со стула, чтобы что‑то подать или убрать, Таисия Павловна вдруг замолчала. Ее рука медленно потянулась к груди, пальцы вцепились в ткань кофты.
— Ой… — выдохнула она. — Ой, деточки… что‑то мне нехорошо…
Она театрально привстала, пошатнулась и почти рухнула обратно на стул. Кружка звякнула о блюдце, чай расплескался. Я подскочила.
— Вам воды? Таблетку? Давайте я…
— Сердце… — прошептала она, закатывая глаза к потолку. — Тахикардия, аритмия… Все вместе, наверное… Ох, доигралась старая. Не слушали вы меня никогда. Господи, сохрани деточек…
И она, тяжело вздохнув, перекрестила нас с Игорем размашисто, как будто на прощание.
У меня внутри все похолодело. Я распахнула окно, в кухню ворвался морозный воздух, шум улицы, запах мокрого асфальта. Игорь суетился вокруг матери, подкладывал ей под спину подушку, бормотал что‑то успокаивающее.
Через пару минут, отдышавшись, она уже говорила более уверенно, хотя по‑прежнему держалась за сердце, не забывая постанывать.
— Нет, так я вас не оставлю, — сообщила она торжественно. — Видимо, организм мне сигнал посылает: нельзя мне одной. Я у вас останусь… ну, как минимум на недельку. До полного восстановления. А там посмотрим. Господь распоряжется.
Слово «неделька» прозвучало, как приговор. Наш тихий вечер растаял, как сахар в ее остывшем чае.
Через час «слабая» свекровь уже уверенной походкой осматривала квартиру.
— Я в вашей комнате полежу, — решила она, заглядывая туда, где стояла наша двуспальная кровать и где на стуле до сих пор валялась Игорева футболка. — Тут светлее, воздух лучше. Вам с Леной можно и на диванчике недельку перекантоваться, вы молодые, вам полезно потесниться, укрепите брак.
Игорь лишь виновато посмотрел на меня. Возражать больному человеку, который только что «чуть не умер», совесть не позволяла. Мы молча переносили подушки на диван в гостиной. Из нашей спальни уже слышался шорох ее сумки, скрип створок шкафа.
На следующее утро я проснулась не от будильника, а от запаха. Горячее молоко с пенкой, слегка подгоревшая овсяная каша и жареный лук — все это смешалось в один тяжелый утренний дух, который плыл из кухни в зал, просачиваясь в каждую щель.
— Подъем! — звонко объявила Таисия Павловна. — С утра надо есть кашу, а не вашу эту пиццу. Иначе потом врачи будут богаты, а вы — больные.
Она уже успела не только приготовить завтрак, но и открыть все наши шкафчики. Банки с крупами переставлены «по уму», мои специи выгнаны в дальний угол, ее чайная коробочка заняла центральное место. В комнате, которую я еще вчера называла нашей, из шкафа выглядывали ровные стопки сложенного ею белья — моего, Игорева, вперемешку. Она все пересмотрела.
— Лена, ты неправильно складываешь полотенца, — сообщила она мне, как только я вошла на кухню. — Они так не сохнут. Я тебе потом покажу, как надо. Не обижайся, я просто хочу, чтобы у вас был порядок. Дом — лицо женщины.
Я молча кивнула, чувствуя, как в горле встает ком. Дом, который вчера еще был моим лицом, сегодня стал ее полем для маневров.
Дни потекли вязко, как манная каша. Под предлогом болезни она почти не выходила на улицу, зато командовала каждым нашим шагом. Вечером телевизор гремел ее любимыми передачами, на кухне по новому расписанию варились супы, тушилась капуста, а коробки из‑под пиццы я прятала в мусорное ведро под самый низ, как улики.
Иногда, когда становилось совсем невыносимо, я брала куртку, тихо выходила в подъезд и садилась на холодную ступеньку между этажами. На коленях стояла еще теплая коробка с кусочком пиццы, доставленной втихаря. Я ела ее большими кусками, жадно, словно воровала у самой себя право на маленькое удовольствие. За стеной над головой кто‑то громко смеялся, у кого‑то лаяла собака, а в нашей квартире звенели ложки о тарелки и звучал голос Таисии Павловны: учительный, уверенный, нездешний в моем доме.
Ночью, когда Игорь засыпал на жестком диване, повернувшись к стене, я доставала из‑под подушки тонкую тетрадь в цветочек. Мой тайный дневник. На первой странице дрожащей рукой было написано: «День первый. Осада началась». Я записывала туда все: во сколько она встала, что переставила, какие фразы сказала. Не знаю, зачем. Наверное, мне просто нужно было хоть где‑то быть хозяйкой — хотя бы на страницах. Ручка шуршала по бумаге, за окном шумела ночь, а в комнате, где когда‑то стояла наша кровать, тихо посапывала «больная».
Через пару дней Таисия Павловна почувствовала, что сопротивление слабо. И в ход пошло новое оружие.
— Я тетушек позову, давно не виделись, — как‑то между делом сказала она за обедом. — Пусть посмотрят, как вы тут живете. А то думают, что я одна, брошенная. А я, между прочим, с детьми.
И вот наша однокомнатная крепость наполнилась шуршанием чужих пуховиков, запахом сильных духов, громким смехом и шепотом старых женщин на кухне. Они пили чай, хрустели печеньем и обсуждали то, от чего у меня немели пальцы.
— Да продай ты свою квартиру и живи с детьми, — уговаривала одну из них Таисия Павловна другая, старше. — Что ты там одна сидишь? Тут и внуки будут, и не одна помрешь. Молодые пусть потеснятся, зато все при деле.
— Да я и сама так думаю, — вздыхала свекровь. — Ну что я одна в тех стенах? А тут жизнь кипит. Помогу им, по хозяйству, с детками. Я уж пригляжу, чтобы Лена правильно их воспитывала, не как нынешние.
Я стояла у плиты, делая вид, что сосредоточена на супе, а на самом деле слышала каждое слово. От них в груди поднималась легкая тошнота, как от чересчур сладкого варенья.
Вечером того же дня я шла по коридору мимо нашей бывшей спальни и услышала ее голос. Дверь была прикрыта, щель — как нарочно. Я не собиралась подслушивать, но ноги сами остановились.
— Да нормально я себя чувствую, — бодро говорила она в телефон. Голос звучал совсем не так, как при нас: ни стонов, ни вздохов. — Да, немножко притворилась, а что делать? Иначе бы никогда не переехала. Тут хорошо, уютно, сын рядом, Лена под присмотром будет. Я уже шкафы им разобрала, порядок навожу. Они еще спасибо скажут.
Пауза, смешок.
— Квартиру, думаю, продадим. Ну, не сразу, конечно, не пугать их. Потихоньку. Через месяц‑другой все уляжется, привыкнут. Я же не враг себе, в свои годы одной сидеть. А тут молодые, жизнь. Я им сказала, что сердце, так они меня на руках носят.
Она снова рассмеялась — звонко, легко, как девочка.
У меня внутри словно что‑то щелкнуло. Я стояла в полутемном коридоре, прислонившись к холодной стене, и слушала, как человек, которого я должна была считать родным, спокойно обсуждает, как обустроить свою старость за счет нашей жизни.
Сначала я почувствовала привычное: обиду, злость, бессилие. Потом эти чувства неожиданно начали остывать, как чай, забытый на подоконнике. На их месте поднималось другое — холодное, ровное, как гладь воды перед бурей.
Если это осада, поняла я, то и у меня должны быть свои планы. Своя тактика. Свои маленькие победы.
Я тихо отступила от двери, чтобы ни одна доска не скрипнула, и пошла на кухню. Впервые за все эти дни мне не хотелось плакать. Мне хотелось думать.
Утром я подала ей завтрак на подносике с таким видом, будто всегда так делала.
— Моя хорошая, — произнесла я мягко, — я всю ночь читала про сердце. Нам нужно беречь вас, как кристальчик. Никаких резких движений, никакой соли. Я устрою вам тут маленький санаторий.
Таисия Павловна насторожилась, но запах только что сваренной каши перебивал её сомнения. Правда, каша была на воде, без масла, без сахара. Сверху — ровная, унылая поверхность, как пустыня.
— А где нормальная? — недоверчиво спросила она, ковыряя ложкой овсяную серую массу.
— Вот она и есть, нормальная. Диетическая. Для сердца самое то. Я прочитала, что жирное и жареное вам теперь нельзя. Хотите жить рядом с внуками — придется беречься.
Слово «внуки» подействовало, как уздечка. Она вздохнула и съела первую ложку. Скривилась.
— Пресно.
— Вот и прекрасно, — ответила я. — Сердце любит пресное.
В этот день наш дом перестал быть однокомнатной крепостью и превратился в лечебницу. Я выписала в тетрадь расписание: зарядка, дыхательные упражнения, прогулки по коридору, сон по часам. Повесила на холодильник, рядом с детскими рисунками, и обвела красным.
— Это что еще за казарма? — возмутилась она, прочитав.
— Это режим, — спокойно сказала я. — Для хрупкого сердца. Вы же сами говорили, что «чуть не ушли». Теперь будем жить по науке.
Первый комплекс упражнений мы делали прямо в комнате, где еще недавно стояла наша кровать. Я раздвинула стулья, открыла форточку. Вошел холодный утренний воздух с запахом сырого асфальта и соседской вареной картошки.
— Руки вверх, — показала я. — Плавно, без рывков. Вдох. Выдох.
— У меня же сердце, — попыталась она возмутиться.
— Тем более надо разрабатывать, — улыбнулась я. — Я читала, что лежать целыми днями вредно. Формируется застой. Вы же не хотите ухудшения?
Она посмотрела на Игоря, который прислонился к косяку и с удивлением наблюдал, как его мать в халате с розовыми цветочками медленно поднимает руки к потолку.
— Ма, давай уже, — неловко поддержал он. — Ленка правда много читала.
Она сделала десять махов. Потом еще десять. Щеки порозовели.
— Устала, — пробормотала.
— Отлично, — сказала я. — Значит, мышцы проснулись. Через час — следующий подход.
Каждый её стон я встречала не сочувственными вздохами, а новым пунктом режима.
— Ох, спина ломит, — жаловалась она вечером.
— Это от малоподвижности, — кивала я. — Сейчас покажу упражнения для поясницы.
— Голова кружится, — вздыхала утром.
— Значит, надо учиться правильно дышать. Вдох носом, выдох ртом.
К полудню третьего дня она уже честно делала наклоны, осторожные приседания у стула и шагала по коридору туда‑сюда, как солдат на посту. Шлепанцы шлепали по линолеуму, в прихожей пахло мятной мазью и прогретой пылью. На кухонном столе стояли кастрюли с гречкой и овощным супом без зажарки. Масло и колбаса переселились на самую дальнюю полку холодильника.
— Я так ослабею, — ворчала она, глядя на овсяные котлеты.
— Вы окрепнете, — возражала я. — Организм очистится. Сердцу станет легче.
Игорь сначала посмеивался:
— Ну ты даешь, генерал Лена. Ма, смотри, еще нормативы введет.
Но однажды вечером он неожиданно замолчал. Я заметила, как он застыл в дверях, когда мать, не видя его, бодро отжималась от стены, считая вслух:
— Раз… два… три… десять…
Никакого одышка, никаких хватаний за грудь. Только тяжелое дыхание, как у человека, который давно не занимался, но явно может.
Позже, когда мы легли на наш узкий диван в зале, Игорь ворочался, шурша простыней.
— Слушай, — наконец прошептал он в темноте, — а может, мы тогда в больницу зря не поехали? Ну… раз сердце такое плохое, почему врачей не было?
Я смотрела в потолок, где от света уличного фонаря лежал желтый квадрат.
— Ты хочешь врача? — тихо спросила я. — Настоящего?
Он замялся.
— Ну… для спокойствия. Вдруг ей и правда нужен.
— Для спокойствия — так для спокойствия, — ответила я. Внутри что‑то сухо щелкнуло. По‑военному.
На следующий день я позвонила знакомому кардиологу. Мы вместе когда‑то сидели за одной партой в школе, а теперь она слушала чужие сердца и разговаривала с ними своим спокойным, уверенным голосом.
— Заходи в воскресенье на чай, — попросила я. — Просто посмотри маму Игоря. Она у нас… очень впечатлительная.
Про «приступ» я ничего не сказала. Мне хотелось, чтобы она услышала эту историю сама.
Таисия Павловна узнала о госте случайно — я нарочно не прятала разговор.
— Какой еще врач? — её голос в коридоре подскочил, как шарик.
— Профилактика, — легко ответила я, вытаскивая белье из машинки. Тёплый влажный пар ударил в лицо. Пахло порошком и нагретым металлом. — Мы же все за вас переживаем.
Вечером ей резко «стало хуже». Она лежала на кровати поверх одеяла, одной рукой держась за грудь, другой — за пульт от телевизора.
— Ох, мне бы тишины, покоя, — стонала она. — Не до гостей. В воскресенье я, может, и встать не смогу.
— Тем более важно, чтобы врач посмотрела, — мягко возразила я. — Вдруг придется ложиться в стационар, нельзя так запускать.
Она вздрогнула.
— Какой еще стационар? Там же люди… чужие… холод.
— Вот чтобы не было, надо все проверить, — развела руками я. — Вы же у нас смелая.
В воскресенье в квартире с самого утра пахло запеченными овощами, курицей для всех остальных и её личной порцией отварной рыбы без кожи. Сквозь приоткрытое окно тянуло запахом мокрого подъезда, чьих‑то жареных пирожков и дешевых духов из соседней квартиры.
К обеду собрались все. Тётушки, которых она звала в тот первый «осадный» день. Наши соседи, которым было любопытно «посмотреть на невестку». Игорь, мрачный, но старающийся держаться. И моя школьная подруга‑кардиолог — невысокая, в светлом платье, с жесткой, уверенной походкой человека, который каждый день имеет дело с чужой слабостью.
Таисия Павловна встретила её показным смирением.
— Я… не хотела беспокоить, — прошептала она, еле приподнимаясь. — Но дети настояли.
Подруга молча достала приборы, привычным движением надела манжет, послушала сердце. В комнате стояла такая тишина, что было слышно, как на кухне в кастрюле тихо кипит суп и тикают часы над дверью.
— Давление как у здорового человека, — наконец сказала она, снимая стетоскоп. — Сердечные шумы в норме. Для вашего возраста просто замечательно.
— Но… приступ… — растерянно подала голос свекровь.
— Если бы был настоящий сильный приступ, вы бы сейчас лежали не здесь, а в больнице, — спокойно ответила врач. — Тут максимум — переутомление, да и то под вопросом. Я бы вам рекомендовала больше ходить, меньше лежать и не придумывать себе лишних болезней.
Тётушки переглянулись. Одна прикусила губу. Соседка отодвинула от себя блюдо с оливками, будто они были чем‑то виноваты.
Я поставила на стол чайник и, наливая всем по кружке, вдруг почувствовала, что пора.
— Таисия Павловна, — начала я тихо. — Помните, вы говорили тётушкам, что скоро продадите квартиру и переедете к нам? Чтобы «не одной помирать»?
Она дернулась.
— Я такого не говорила.
— Говорили, — подала голос старшая тётка, смущенно потупившись. — Мы все слышали.
— А еще, — продолжила я, — я случайно стала свидетелем вашего разговора по телефону. Там вы сказали, что «немножко притворились», чтобы переехать.
Вилка в руке соседки звякнула о тарелку. Игорь побледнел.
— Лена, ну зачем ты… — прошептал он.
— Потому что я не врач, — ответила я, глядя свекрови прямо в глаза. — Я могу ошибаться. Думаю, вдруг и правда сердце. Поэтому я позвала того, кто понимает. А теперь мы все услышали, что сердце у вас «как у маршала на параде», как сказала бы моя бабушка. Значит, вопрос только один: вы к нам переехали из‑за болезни или потому, что не хотите жить одна?
В комнате повисла тягучая тишина. За стеной кто‑то включил музыку, тоненькая мелодия просочилась через щели, смешалась с запахом чая и варенья.
Таисия Павловна сначала пошла в атаку.
— То есть ты считаешь, что я все придумала? — её голос задрожал, но не от слёз, а от злости. — Я тут ночь не спала, давилась вашей гадкой кашей, а вы… устроили суд! Ты жестокая! Ты хочешь избавиться от меня! Тебе, видно, выгодно, чтобы я в той квартире одна умерла, да?
— Мама, — глухо сказал Игорь. — Хватит.
Она посмотрела на сына, как на чужого. Губы дрогнули, краска залила лицо. Потом вдруг словно сникла, осела в стуле.
— Я боюсь, — выдохнула она неожиданно тихо. — Понимаете вы это или нет? Я боюсь проснуться и не услышать вообще никаких звуков. Ни телевизора, ни шагов, ни голоса. Только часы тикают, и холодильник гудит. И никого. День, другой, третий… Я иногда специально ложусь без подушки, чтобы сердце сильнее билось — хоть что‑то живое в комнате.
Она провела ладонью по лицу, размазывая тушь.
— Я боюсь, что Игорь забудет меня, что вы родите детей и будете жить своей жизнью. А я… лишняя. Я думала… если переехать сразу, продать ту квартиру, у нас не будет пути назад. Придется смириться всем. Я не хотела вам зла. Я хотела хоть какой‑то гарантии, что не останусь одна.
В её голосе впервые за все эти дни не было ни фальши, ни игры. Только усталость. И пустота, о которой она говорила.
Я посмотрела на Игоря. Он сидел, опустив голову, сжав кулаки на коленях.
— Ма, — сказал он хрипло, — я тебя не брошу. Но и жить так, как ты придумала, мы не будем.
После гостей мы сидели втроём на кухне. Часы над дверью отсчитывали секунды. На плите тихо остывал чайник, пахло вчерашней гречкой и мылом.
— Давай так, — начала я, чувствуя, как внутри усталость тянет вниз, но голос все равно держится ровным. — Ты не переезжаешь к нам насовсем. У тебя есть свой дом. Своя жизнь. Ты приезжаешь в гости — на неделю, не больше. Мы заранее договариваемся, когда. Мы помогаем тебе с тяжелыми вещами, с больницами, с покупками. Но у нас с Игорем есть право закрыть за собой дверь и остаться вдвоём.
Она молчала.
— И еще, — добавил Игорь, — когда ты в гостях, мы все делим. Помощь по дому — тоже. Ты не хозяйка тут, а гостья. Но родная. С уважением. И к тебе, и к нам.
Таисия Павловна вздохнула так, будто несла тяжелый мешок и наконец присела.
— Ладно, — тихо сказала она. — Попробуем по‑вашему.
Через неделю она собирала свои сумки. В комнате пахло нафталином и её духами с резким цветочным запахом. Я помогала складывать вещи в чемодан, **она** бегала глазами по полкам, будто что‑то забывала.
— Ох, ключи же, — спохватилась она у порога. Достала из кармана связку и положила на нашу полку в прихожей, рядом с нашими. — Пусть будут у тебя. На всякий случай. Вдруг мне плохо станет или замок заклинит… А ты рядом.
Я взяла холодный металл в ладонь. Эти ключи были как маленький, звенящий договор: мы теперь связаны. Но иначе.
Когда за ней закрылась дверь и в подъезде затихло шарканье её шлепанцев, я прислонилась к косяку и впервые за долгое время позволила себе выдохнуть по‑настоящему. Воздух вышел из меня медленно, с каким‑то тоненьким свистом.
Телефон пискнул. Сообщение от нашего агента по недвижимости: «Квартиру свекрови купили. Новая хозяйка уже подписывает бумаги. Она спрашивает, можно ли будет прописаться по вашему адресу, дом тот же, подъезд тот же…»
Я перечитала текст дважды. Ладони вспотели.
Через два дня мы увидели её у подъезда. Та же шубка, тот же чемодан, только взгляд другой — осторожный, виноватый.
— Ну вот, — развела она руками, глядя на нас с какой‑то странной смесью смущения и надежды. — Похоже, мы теперь соседи. Этажом ниже.
Я подняла глаза на лестничный пролёт. Между нашими дверями было всего несколько ступенек. Дистанция в один лестничный марш — как новая полоса препятствий, как тренажёр для терпения и уважения.
— Что ж, — сказала я, чувствуя, как Игорь сжимает мою руку. — Будем учиться жить рядом. Но не друг в друге.
За стеной кто‑то засмеялся. В подъезде пахло свежей краской и чьим‑то борщом. Жизнь продолжалась — уже в новом, странном, но нашем ритме.