В квартире на Котельнической набережной всегда пахло одинаково: смесью дорогого цейлонского чая, старой бумаги и «Красной Москвы». Этот запах преследовал меня три года — с того самого дня, как Марк привел меня сюда и сказал: «Мама не против, если мы поживем здесь, пока не достроится наша квартира».
Его мать, Тамара Евгеньевна, тогда лишь сухо кивнула, поправляя идеально уложенную прическу. С тех пор моим утром неизменно становилось её ворчание.
— Вера, ты снова оставила каплю воды на смесителе. Известковый налет — это смерть для сантехники, — доносилось из коридора.
— Вера, Марк выглядит бледным. Твои диетические салаты не заменят мужчине нормального жаркого.
— Вера, ты не так складываешь полотенца. В этом доме всегда соблюдали порядок.
Я привыкла к этому фону. Ворчание Тамары Евгеньевны было как шум дождя за окном — раздражающе, но предсказуемо. Оно означало, что мир стоит на месте, что она контролирует ситуацию, что она — хозяйка этого пыльного музея с лепниной на потолке.
Но сегодня всё было иначе.
Когда мы с Марком начали выносить первые коробки, в квартире воцарилась тишина. Она не была мирной. Это была густая, ватная тишина, в которой каждый шаг по паркету отдавался громом.
Марк суетился, перематывая скотчем коробку с книгами. Он старался не смотреть в сторону комнаты матери.
— Странно, — шепнул он, вытирая пот со лба. — Она даже не вышла сказать, что грузчики поцарапают косяки. Обычно это её любимая тема.
Я промолчала. Внутри росло странное, липкое чувство тревоги. Мы прожили здесь три года в состоянии холодной войны. Я мечтала о дне, когда мы закроем эту тяжелую дубовую дверь с другой стороны. Наша новая квартира в современном ЖК была полной противоположностью этому месту: панорамные окна, минимум мебели, много света. И никакой Тамары Евгеньевны.
— Давай последнюю партию и по коням? — Марк подхватил чемодан. — Я отнесу это в машину, а ты проверь, не забыли ли мы чего в ванной.
Я кивнула. Когда дверь за Марком закрылась, тишина стала почти физически ощутимой. Я прошла по коридору, глядя на пустые места, где еще утром стояли наши вещи. Квартира внезапно показалась огромной и пустой.
Я остановилась у двери в комнату свекрови. Дверь была приоткрыта — тонкая полоска света падала на ковер. По этикету, который Тамара Евгеньевна вбивала мне в голову три года, уйти не попрощавшись было тяжким преступлением.
«Просто скажи «до свидания» и уходи», — приказала я себе.
Я осторожно толкнула дверь.
— Тамара Евгеньевна? Мы закончили. Мы поедем...
Слова застряли у меня в горле.
Свекровь сидела в своем любимом вольтеровском кресле у окна. Но она не смотрела на набережную. Перед ней на маленьком секретере лежала раскрытая шкатулка, которую я никогда раньше не видела — массивная, из карельской березы.
В комнате не горел верхний свет, только настольная лампа с зеленым абажуром. В этом свете Тамара Евгеньевна выглядела пугающе хрупкой. Куда делась та стальная леди, которая вчера отчитывала меня за неправильно выбранный сорт яблок?
Она не обернулась на мой голос. Её руки — те самые руки с безупречным маникюром, которыми она так гордилась — мелко дрожали. В пальцах она сжимала пожелтевшую фотографию.
— Вы знаете, Вера, — её голос был тихим, лишенным привычных менторских ноток. — Я ведь тоже когда-то уезжала из этого дома. Сорок лет назад. С одним чемоданом и огромным сердцем, полным надежд.
Я замерла в дверях, не зная, что ответить. Это было первое «Вы», сказанное не свысока, а как будто равному человеку.
— Мой муж, отец Марка, обещал мне, что мы построим свой мир. И мы построили. Но этот дом... он не отпускает. Он забирает тех, кого ты любишь, и оставляет тебе только стены.
Она медленно повернула голову. На её щеках были сухие следы от слез, которые она даже не потрудилась вытереть.
— Я ворчала, правда? — она слабо усмехнулась. — Я была невыносима.
Я не смогла солгать:
— Бывали сложные моменты, Тамара Евгеньевна.
— Я думала, что если буду держать вас в ежовых рукавицах, если буду цепляться за каждую мелочь, то время остановится. Что Марк останется мальчиком, а я — нужной. Что тишина не наступит.
Она протянула мне фотографию. На снимке была молодая женщина — копия Тамары, но с глазами, светящимися таким счастьем, какого я никогда не видела у своей свекрови. Рядом с ней стоял мужчина, невероятно похожий на Марка.
— В ту ночь, когда его не стало, в этой квартире стояла точно такая же тишина, как сегодня, — прошептала она. — Я просто не хотела слышать её снова.
Я сделала шаг в комнату, и в этот момент поняла, что лучше бы я уехала молча. Потому что теперь, глядя на эту сломленную женщину, я видела не врага, а зеркало своего будущего. Я видела женщину, чья единственная защита от одиночества — это старые стены и ворчание на тех, кто ей дорог.
— Тамара Евгеньевна, — начала я, но в коридоре послышались шаги Марка.
— Вера! Ты где? Грузчики торопят!
Свекровь мгновенно преобразилась. Она захлопнула шкатулку, выпрямила спину и стерла следы слабости с лица так быстро, что я почти усомнилась, видела ли их.
— Идите, Вера, — сказала она холодным, привычным тоном. — И не забудьте, что в новой квартире у вас сквозняки. Марк легко простужается. Я пришлю вам рецепт его любимого отвара.
Я вышла из комнаты, чувствуя, как внутри что-то надломилось. Мы спускались в лифте, Марк что-то весело рассказывал о планах на вечер, а я всё видела её дрожащие руки.
Я еще не знала, что этот вечер — не конец нашей истории, а лишь начало долгого пути обратно к этому дому. Потому что в шкатулке, которую она захлопнула, я успела заметить кое-что, предназначенное не для неё.
Там лежало письмо, адресованное мне.
Новая квартира встретила нас запахом свежей краски и пустоты. Здесь всё было «правильным»: лаконичные белые стены, скрытое освещение, умный дом, который послушно включал джаз по щелчку пальцев. Марк был в восторге. Он открыл бутылку шампанского прямо среди нераспакованных коробок.
— Свобода, Вера! — провозгласил он, протягивая мне бокал. — Больше никакого контроля, никаких лекций о пользе овсянки и вреде поздних прогулок. Только мы.
Я пригубила вино, но вкус показался мне металлическим. Перед глазами стояла Тамара Евгеньевна в зелёном свете лампы. Её образ не вписывался в этот минимализм. Она осталась там, в пыльной роскоши Котельнической, вместе со своей шкатулкой.
— Ты какая-то притихшая, — Марк обнял меня за плечи. — Устала? Переезд — это всегда стресс. Завтра выспимся, и ты увидишь: это начало нашей настоящей жизни.
Я кивнула, заставив себя улыбнуться. Но мысли мои были далеко. В кармане пальто, которое я еще не успела повесить в шкаф, лежал клочок бумаги. Когда я уходила из её комнаты, Тамара Евгеньевна, делая вид, что поправляет мой воротник, сунула мне его в руку. Это было не письмо, как я подумала сначала, а записка с коротким адресом и временем: «Чистые пруды, кафе «Эрмитаж», завтра в 11:00. Одна».
Утро выдалось туманным. Москва куталась в серую дымку, превращая город в декорации к старому кино. Я соврала Марку, что мне нужно заехать в химчистку, и отправилась на встречу.
Кафе «Эрмитаж» оказалось маленьким заведением с тяжелыми бархатными шторами и крошечными столиками. Тамара Евгеньевна уже сидела там. Без своего обычного застегнутого на все пуговицы жакета, в простом кашемировом свитере, она выглядела почти неузнаваемо. Почти... по-человечески.
— Вы пришли, — констатировала она, не поднимая глаз от чашки кофе. — Я боялась, что Марк вас не отпустит.
— Марк меня не «отпускает», мы партнеры, а не тюремщик и заключенный, — резко ответила я, присаживаясь напротив.
Свекровь горько усмехнулась.
— Партнеры... Красивое слово. Мы с его отцом тоже думали, что мы партнеры. Пока не выяснилось, что в этой жизни кто-то всегда ведет, а кто-то — следует за ним в пропасть.
Она вытащила из сумочки тот самый конверт из шкатулки. Он был старым, края обтрепались, а бумага приобрела оттенок слоновой кости.
— Я не хотела, чтобы вы уезжали не потому, что мне нравится портить вам жизнь, Вера. Хотя, признаю, я преуспела в этом деле. Я ворчала, чтобы вы не замечали главного. Чтобы вы не смотрели по сторонам.
Я нахмурилась.
— О чем вы говорите?
— Квартира на Котельнической принадлежит не мне, — она произнесла это так тихо, что я едва расслышала за шумом кофемашины. — И даже не Марку. По документам она была заложена его отцом незадолго до смерти. Все эти годы я выплачивала долги, отказывая себе во всём, чтобы Марк думал, что он — наследник великой династии. Что у него есть тыл.
Я замерла. Все эти придирки к «дорогой сантехнике», экономия на продуктах, бесконечные разговоры о бережливости — это была не скупость. Это была попытка выжить и сохранить лицо.
— Почему вы не сказали сыну? — мой голос дрогнул. — Он бы помог. Он взрослый мужчина.
— Он слабый мужчина, Вера. Такой же, как его отец. Красивый, обаятельный, но совершенно не умеющий держать удар. Если бы он узнал, что наш «стеклянный замок» — это всего лишь декорация, он бы сломался. А я... я обещала мужу, что мальчик никогда не узнает правды.
Тамара Евгеньевна пододвинула конверт ко мне.
— Вчера вы зашли в комнату и увидели меня слабой. Это была моя ошибка. Но раз уж вы увидели трещину в броне, вы должны знать всё. В этом конверте — дарственная на долю в новой квартире, которую Марк купил «сам».
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног.
— Как это? Он сказал, что взял ипотеку, что его бизнес пошел в гору...
— Его бизнес — это мои последние драгоценности и продажа загородного участка, о котором он даже не знал. Я оформила всё так, будто это банковский кредит на льготных условиях через «знакомых». Я хотела, чтобы у него было ощущение успеха. Но я поставила одно условие юристам: часть собственности должна принадлежать вам, Вера.
Я смотрела на конверт, боясь к нему прикоснуться. В голове не укладывалось. Та самая женщина, которая три года изводила меня из-за немытых тарелок, тайно обеспечила моё будущее, прикрывая при этом ложь собственного сына.
— Зачем? — прошептала я. — Вы же меня терпеть не можете.
Тамара Евгеньевна наконец подняла на меня взгляд. В её глазах была такая глубокая усталость, что мне захотелось взять её за руку.
— Потому что вы — единственная, кто по-настоящему его любит. Не за квартиру на набережной, не за иллюзию успеха. Вы терпели меня три года ради него. Это... редкое качество. И вы единственная, кто сможет удержать его, когда мой обман раскроется. А он раскроется, Вера. Долги по Котельнической я больше не тяну. Через месяц квартиру выставят на торги.
Я почувствовала холод, пробирающий до костей. Наша идеальная жизнь в новом ЖК была построена на руинах её жизни.
— Вы останетесь на улице? — спросила я.
— У меня есть комната в Подмосковье, от сестры. Не беспокойтесь обо мне. Беспокойтесь о том, что вы скажете Марку, когда он узнает, что его «независимость» оплачена моей нищетой.
Она встала, поправила шарф и снова превратилась в ту холодную Тамару Евгеньевну, которую я знала.
— И еще, Вера, — добавила она, уже уходя. — В новой квартире на кухне плохая вытяжка. Если будете жарить рыбу, открывайте окно в спальне, иначе запах въестся в шторы. Я ведь говорила, что вы не умеете следить за порядком.
Она ушла, не оглядываясь. А я осталась сидеть в кафе с конвертом в руках, понимая, что тишина, которой я так жаждала, теперь будет наполнена криками моей совести.
Вечером Марк пришел домой сияющим. Он принес огромный букет лилий — тех самых, от запаха которых у его матери всегда начиналась мигрень.
— Ну как, обживаешься? — он обнял меня, вдыхая аромат моих волос. — Никто не ворчит под ухом? Красота, правда?
Я смотрела на него и видела то, чего не замечала раньше. Легкую беспечность в движениях, самодовольство, которое раньше принимала за уверенность. Насколько он знал о делах матери? Действительно ли он был так слеп, или ему было удобно не замечать, какой ценой достаются его победы?
— Марк, — я осторожно отстранилась. — Твоя мама... она звонила сегодня?
Его лицо на мгновение омрачилось, но он тут же нацепил улыбку.
— Ой, перестань. Она наверняка сейчас сидит в своих хоромах и придумывает новый способ нас достать. Забудь о ней. Мы теперь сами по себе.
Я коснулась конверта, спрятанного в сумке. Вес этой бумаги казался мне неподъемным. В этот момент я поняла, что тишина в квартире на Котельнической была не признаком конца. Это было затишье перед настоящим штормом, который вот-вот разрушит наш «стеклянный замок».
И самое страшное было в том, что я больше не знала, на чьей я стороне.
Первая неделя в новой квартире напоминала замедленную съемку крушения поезда. Марк был неестественно весел. Он заказывал дорогую мебель, обсуждал покупку новой машины и вел себя так, будто мы выиграли в лотерею. Но каждый раз, когда он открывал ноутбук и с серьезным видом «работал над проектами», я видела в отражении окна его блуждающий, тревожный взгляд.
Конверт, переданный Тамарой Евгеньевной, жег мне руки сквозь подкладку сумки. Я не открыла его сразу. Я ждала. Чего? Наверное, того момента, когда ложь Марка станет настолько явной, что правда матери покажется спасением.
Через три дня после переезда я проснулась в три часа ночи от странного звука. Это был не шум лифта и не гул города. Это был шепот.
Марк стоял на балконе, прижав телефон к уху. На нем была только легкая футболка, хотя на улице стоял промозглый октябрь.
— Я же сказал, подождите до конца месяца, — шипел он в трубку. — Квартира на Котельнической стоит миллионы. Как только мать подпишет согласие на продажу доли, вы получите всё с процентами.
Я замерла в тени коридора. Сердце колотилось так сильно, что казалось, он должен его услышать.
— Слушайте, — голос Марка сорвался на хрип. — Она старая женщина, она вцепилась в эти стены. Мне нужно время, чтобы её дожать. Я уже вывез оттуда жену, теперь она там одна, ей станет страшно, и она сдастся. Просто не звоните мне на домашний.
Он сбросил вызов и долго стоял, глядя на огни ночной Москвы. В этот момент его лицо, освещенное лишь холодным светом экрана, показалось мне чужим. Это не был «слабый мужчина», о котором говорила Тамара Евгеньевна. Это был человек, ведущий двойную игру, в которой мы обе — и мать, и жена — были лишь фигурами на доске.
Я тихо вернулась в постель, притворившись спящей. Когда он лег рядом, от него пахло холодом и табаком. Он никогда не курил при мне.
Утром, как только Марк уехал на «деловую встречу», я достала конверт. Внутри, помимо дарственной, о которой говорила свекровь, лежал маленький ключ с биркой «Ячейка 402» и записка, написанная тем же каллиграфическим почерком: «Вера, проверьте счета фирмы Марка «Азимут-М». И посмотрите в старом буфете, в отделении для серебра. Там двойное дно».
Я поняла, что не могу просто сидеть и ждать. Я поехала обратно. На Котельническую.
Двор высотки встретил меня привычным величием, которое теперь казалось зловещим. Поднимаясь в лифте, я чувствовала себя воровкой, хотя у меня всё еще были ключи.
В квартире стояла та самая «гробовая тишина». Пахло запустением. Тамара Евгеньевна сидела в гостиной, но на этот раз она даже не включила свет. Она просто смотрела в пустое окно.
— Вы быстро вернулись, — произнесла она, не оборачиваясь. — Забыли что-то важное?
— Я слышала разговор Марка ночью, — прямо сказала я. — Он ждет, когда вы «сдадитесь». Он сказал кому-то, что вы продадите долю.
Тамара Евгеньевна медленно повернулась. На её губах играла странная, почти торжествующая улыбка.
— Долю? Бедный мальчик. Он так и не понял, что доли давно нет. Она была продана еще пять лет назад, когда он в первый раз «прогорел» на своих стартапах. Я выкупила её у банка на имя своего брата, чтобы Марк не смог её заложить снова.
Она встала и подошла к старому буфету.
— Идите сюда, Вера. Вы хотели знать правду? Смотрите.
Она нажала на незаметный выступ в резном дереве, и нижняя панель с тихим щелчком отошла. Там лежала папка с документами и пачка писем, перевязанных траурной лентой.
— Марк не просто берет деньги, — голос свекрови стал жестким. — Он игрок. В самом худшем смысле этого слова. Эта квартира — всё, что у нас осталось от его отца, и он готов спустить её, чтобы покрыть долги в подпольных онлайн-казино. Он думал, что я ворчу из-за капель воды? Нет, я ворчала, чтобы он видел во мне врага, а не жертву. Пока он со мной борется, он не лезет в мои счета.
Я начала листать документы. Выписки из банков, требования коллекторов, долговые расписки с подписью Марка. Суммы были астрономическими. Но самое страшное было в конце.
Дарственная на мою новую квартиру была оформлена не на меня и Марка. Она была оформлена на подставное лицо — некоего «ООО Горизонт».
— Это значит... — я осеклась, — что наша новая квартира нам не принадлежит?
— Она принадлежит его кредиторам, Вера. Он использовал ваши общие накопления и мои деньги, чтобы создать видимость покупки, а на самом деле просто отдал её в залог за старые долги. Вас выселят оттуда через три месяца.
Я опустилась на стул. Мир, который я строила три года, рассыпался как карточный домик. Все эти ссоры из-за немытой посуды, все эти обиды на «злую свекровь» — всё это было лишь шумом, прикрывающим катастрофу.
— Почему вы не выгнали его? — спросила я, глядя на Тамару Евгеньевну. — Почему позволяли ему это делать?
Она подошла ко мне и впервые положила руку мне на плечо. Рука была холодной, но хватка — железной.
— Потому что он мой сын. Единственное, что осталось от человека, которого я любила больше жизни. Я думала, что смогу его исправить. Думала, что ваша любовь его спасет. Но игрока нельзя спасти любовью, его можно только остановить законом.
В этот момент в прихожей повернулся ключ. Мы обе замерли.
— Мам? Вера? — голос Марка звучал растерянно. — Машина Веры у подъезда... что здесь происходит?
Он вошел в гостиную, и его взгляд мгновенно упал на открытый тайник в буфете. Краска сбежала с его лица. В одну секунду он превратился из успешного бизнесмена в напуганного ребенка, пойманного на краже варенья. Но этот ребенок был опасен.
— Зачем вы туда залезли? — прошипел он, делая шаг к нам. — Вера, положи документы. Ты не понимаешь, во что ввязываешься.
Я встала, прижимая папку к груди.
— Я понимаю всё, Марк. Я слышала твой ночной звонок. Я знаю про «ООО Горизонт». И я знаю, что нашей квартиры нет.
Марк вдруг рассмеялся. Это был неприятный, сухой смех.
— Ах, вот как? Наша святая Тамара Евгеньевна открыла рот? Мама, ты же обещала отцу беречь семью. Ты думаешь, Вера останется с тобой в этом склепе? Она уйдет, как только поймет, что у нас ни копейки.
— Она не уйдет, Марк, — спокойно ответила свекровь. — Потому что я только что перевела остаток своих сбережений на счет, к которому у тебя нет доступа. И этот счет открыт на имя Веры. Этого хватит, чтобы снять жилье и начать судиться за возврат хотя бы части денег.
Марк рванулся к ней, его лицо исказилось от ярости.
— Ты... ты старая ведьма! Ты всё испортила!
Я загородила собой Тамару Евгеньевну.
— Уходи, Марк. Прямо сейчас. Или я вызову полицию и покажу им расписки, которые ты подделывал от имени матери.
Он замер. В его глазах отразилась лихорадочная работа мысли. Он оценивал риски. Через минуту он выпрямился, поправил дорогой пиджак и холодно посмотрел на нас обеих.
— Прекрасно. Живите в своем музее. Вы две одинокие, озлобленные женщины. Вы заслуживаете друг друга.
Когда за ним захлопнулась дверь, тишина вернулась. Но на этот раз она была другой. Она была чистой.
Я повернулась к свекрови. Она тяжело опустилась в кресло.
— Вы ведь знали, что он придет сегодня? — спросила я.
— Я надеялась, что ошибаюсь, — прошептала она. — Но я всегда знала, где он прячет второй комплект ключей.
Я посмотрела на пустые коробки, которые мы еще не успели вывезти.
— Что нам теперь делать, Тамара Евгеньевна?
Она посмотрела на меня, и в её глазах впервые промелькнула искра чего-то похожего на тепло.
— Для начала, Вера, заварите нормальный чай. И, ради бога, не передержите заварку. Она становится горькой, как наша жизнь.
Я пошла на кухню. Я знала, что впереди суды, коллекторы и полная неопределенность. Но впервые за три года я не чувствовала себя здесь чужой.
После ухода Марка квартира на Котельнической словно вздохнула. Гул машин с набережной за окном казался теперь не навязчивым шумом, а пульсом живого города, который продолжал существовать, несмотря на крах нашего маленького мира.
Мы прожили в странном симбиозе две недели. Я не вернулась в «нашу» новую квартиру — ту, что была заложена и перепродана. Мои вещи так и остались в коробках, только теперь они стояли в коридоре высотки, напоминая о неудавшемся побеге. Тамара Евгеньевна больше не ворчала. Она вообще мало говорила, проводя часы в своем кресле, словно копила силы для последнего броска.
— Завтра поедем в банк, — сказала она однажды вечером, отодвигая чашку чая. — Ключ от ячейки 402 заждался своего часа.
Центральное отделение банка встретило нас стерильной чистотой и приглушенным шепотом сотрудников. Когда тяжелая бронированная дверь депозитария с лязгом закрылась за нами, оставив нас наедине с бесконечными рядами стальных ящиков, я почувствовала дрожь.
Тамара Евгеньевна уверенно подошла к ячейке. Ключ повернулся с мягким, маслянистым звуком. Внутри не было пачек денег или россыпи бриллиантов. Там лежал старый кожаный планшет и запечатанный тубус.
— Мой муж был архитектором, — тихо произнесла свекровь, доставая содержимое. — Но он был еще и мечтателем. Перед смертью он работал над проектом реставрации одного заброшенного поместья под Клином. Он выкупил землю на имя... — она замолчала, глядя на меня. — На ваше имя, Вера.
Я отшатнулась.
— На моё? Но мы тогда даже не были знакомы!
— Он не знал вашего имени. В документах значится «будущая спутница наследника». Он был старой закалки и верил, что если у Марка будет достойная женщина, ей понадобится место, где она будет хозяйкой. Он оставил это как страховку. Марк не знал об этом, потому что отец не доверял его азарту даже тогда. Я вписала ваши данные, как только поняла, что вы — та самая.
Я развернула чертежи из тубуса. Это был проект дома — не пафосного особняка, а уютного, светлого здания с огромной библиотекой и террасой, выходящей в сад. В углу стояла подпись: «Для тех, кто сохранит огонь».
— Эта земля сейчас стоит в три раза больше, чем долги Марка, — добавила Тамара Евгеньевна. — Но продавать её мы не будем. Мы продадим эту квартиру.
Я посмотрела на неё с ужасом.
— Но вы же говорили, что она — ваша жизнь!
— Стены — это не жизнь, Вера. Это декорации. Я слишком долго играла роль хранительницы музея. Пора сменить репертуар.
Когда мы вернулись на Котельническую, у подъезда стоял знакомый автомобиль. Марк. Он выглядел помятым, щетина на лице и покрасневшие глаза выдавали несколько бессонных ночей. Он не кричал. Он стоял, прислонившись к капоту, и крутил в руках конверт.
— Пришли забрать остатки? — холодно спросила я, загораживая свекровь.
— Я пришел предупредить, — Марк горько усмехнулся. — Кредиторы «Горизонта» потеряли терпение. Они знают про землю под Клином. Не знаю, как пронюхали, но они ищут документы. Мам, если ты не отдашь им право собственности, они не оставят вас в покое.
Тамара Евгеньевна сделала шаг вперед, выпрямив спину. В этот момент она снова была той «железной леди», которая внушала мне трепет три года назад.
— Они ничего не получат, Марк. Потому что земля оформлена не как наследство, а как дарственная, вступившая в силу в день вашей свадьбы. Вера — полноправная владелица. И она уже подписала бумаги о передаче этого участка в фонд защиты памятников архитектуры с правом проживания. Любая попытка забрать её через суд обернется для твоих друзей публичным скандалом.
Марк побледнел. Его последний козырь, на который он, видимо, рассчитывал, чтобы закрыть свои дыры, испарился.
— Ты променяла родного сына на... на неё? — он ткнул пальцем в мою сторону.
— Я спасаю то, что еще можно спасти, — ответила она. — Твою совесть я спасти не смогла. Уходи, Марк. И на этот раз — действительно молча.
Он долго смотрел на нас — двух женщин, объединившихся против его хаоса. В его глазах мелькнуло что-то похожее на раскаяние, но оно быстро сменилось привычной маской безразличия. Он сел в машину и рванул с места, обдав нас запахом жженой резины.
Прошло полгода.
Подмосковный дом под Клином оказался именно таким, как на чертежах — живым и светлым. Реставрация шла медленно, но мы не торопились.
Я стояла на террасе, наблюдая, как закатное солнце окрашивает верхушки сосен в золото. Из дома доносился непривычный звук — смех. Тамара Евгеньевна обсуждала с садовником посадку гортензий. Она сменила строгие костюмы на удобные льняные брюки, а её голос больше не напоминал скрежет металла по стеклу.
Иногда она всё еще пыталась командовать.
— Вера! — крикнула она из кухни. — Ты опять купила муку не того помола! Пироги не поднимутся, это же элементарно!
Я улыбнулась про себя.
— Хорошо, Тамара Евгеньевна! В следующий раз возьму ту, что вы советовали.
— «В следующий раз»... — проворчала она, выходя на террасу с подносом. — Всё приходится контролировать самой.
Она села в кресло рядом со мной. Мы молча смотрели на сад. О Марке мы не говорили. Мы знали, что он где-то в Азии, пытается начать «новый грандиозный проект», но для нас эта глава была закрыта.
— Знаете, Вера, — вдруг сказала она, глядя вдаль. — Тот вечер, когда вы выносили коробки... Я ведь действительно хотела, чтобы вы уехали.
Я удивленно посмотрела на неё.
— Почему?
— Я боялась, что вы станете такой же, как я. Одинокой женщиной в большой квартире, которая ворчит на пустоту, чтобы не сойти с ума. А теперь...
Она взяла меня за руку. Её ладонь была теплой.
— Теперь у нас есть этот дом. И, кажется, в нем совсем нет тишины.
Я сжала её пальцы в ответ. В этот момент я поняла, что наша мелодрама закончилась, и началась настоящая жизнь. Без интриг, без «стеклянных замков», но с ароматом свежего хлеба и уверенностью в том, что завтрашнее утро мы встретим вместе.
— Кстати, — добавила она, снова принимая свой менторский тон. — Вы так и не научились правильно вытирать пыль с подоконников. Завтра я покажу вам, как это делается.
Я рассмеялась. И этот смех, разлетевшийся по саду, был лучшим ответом на все прошлые обиды.
