Звонок раздался, когда Алёна уже взялась за ручку двери, одетая в чёрное узкое платье. Игорь стоял сзади, дыша ей в затылок нетерпением и дорогим парфюмом. Билеты в оперу, на премьеру, которую он с трудом достал, лежали в его кармане. Они опаздывали, и это приводило Игоря в тихую ярость.
– Ален, я не намерен слушать первый акт из фойе, — психовал муж. — Не отвечай на звонок.
Но Алёна уже поднесла аппарат к уху, и долгожданный поход в оперу отошел за второй план. Голос отца в трубке звучал, как сипящий шёпот.
– Твоя мать… Она ушла от меня.
Алёна медленно повернулась к мужу.
– Пап? Что… Что значит «ушла»? На дачу? К подруге?
– Ушла от меня совсем. С вещами. Сказала… сказала, что всё кончено, что у неё есть другой.
Игорь, прочитав на лице жены катастрофу, сделал шаг вперёд. Его раздражение мгновенно испарилось, сменившись внимательностью.
– Проблемы? — коротко бросил он.
– Мама… мама ушла от папы, — выдавила Алёна. Слова казались абсурдными, они не складывались в реальность.
– Не может быть, — отрезал Игорь, как будто опровергал ошибочные данные в отчёте. — Твои родители — эталон семьи. Живут как сиамские близнецы сорок лет. Это какая-то ошибка.
– Папа не ошибается… в таком, — голос Алёны дрогнул. Она снова прижала телефон к уху. — Пап, ты где? Дома? Я сейчас.
– Не надо… — голос отца, Владимира Петровича, был пустым. — Зачем?
– Сиди там. Мы едем.
В просторной, немецкой машине пахнущей кожей царила гробовая тишина. Игорь лихо лавировал в потоке, его пальцы нервно постукивали по рулю. Алёна тщетно пыталась дозвониться матери. «Абонент временно недоступен».
– Объясни хоть что-нибудь, — наконец не выдержал Игорь, сворачивая на встречную полосу. — Они же не ссорились. В прошлое воскресенье ужинали у них, и всё было как всегда. Твой отец рассказывал про новую токарную линию, мама смеялась над его шутками. Ни намёка на разлад.
– Я сама ничего не понимаю! — взорвалась Алёна. — Папа сказал, что у нее… «другой». У папы в голосе была паника. Ты слышал когда-нибудь, чтобы паника была в его голосе? Даже когда у него тот инфаркт был, он из реанимации диктовал распоряжения для зама!
Отец, Владимир Петрович Савельев, был не просто мужчиной. Он был явлением. Бывший мастер спорта по боксу, прошедший путь от слесаря до гендиректора крупнейшего в области завода тяжёлого машиностроения. Человек-скала. Его уважали и побаивались. Его решение было законом, но вся его несгибаемая воля держалась, как знала Алёна, на одной-единственной, хрупкой с виду опоре — на жене, Ларисе Дмитриевне.
Их добротный, кирпичный, двухэтажный дом, в престижном старом районе встретил распахнутой настежь парадной дверью. Свет в прихожей не горел. На полированном паркете валялся ошмёток грязи, будто кто-то волок тяжёлый чемодан. Полки в гардеробной зияли чёрными провалами. Исчезли мамины пальто, её шляпки, её коробки с обувью.
– Подожди здесь, — тихо сказала Алёна мужу, чувствуя, как по спине бегут мурашки.
Игорь кивнул, оставаясь в тёмном холле.
Владимир Петрович сидел на кухне, в самом сердце когда-то уютного, а теперь мёртвого пространства. Он сидел за огромным дубовым столом и перед ним стояла гранёная стопка и почти полная бутылка водки. Алёна задохнулась. Отец, знаток и ценитель хорошего коньяка, принципиально не пивший больше рюмки за обедом… и вот это.
Он не смотрел на неё. Его взгляд был прикован к точке на кафельной плитке, будто он пытался там что-то прочесть, разгадать. Его могучие плечи, всегда квадратные под отглаженными рубашками, были ссутулены. Руки с коротко стриженными ногтями лежали на столе ладонями вниз, беспомощно.
– Папа, — тихо позвала Алёна, опускаясь на стул напротив.
Он вздрогнул, медленно поднял на неё глаза. В этих глазах, всегда таких цепких, умных, полных воли, сейчас плавала растерянность сильного зверя, попавшего в капкан.
– Алена… ты зачем? Я же сказал…
– Молчи, — перебила она, и в её голосе неожиданно для себя прозвучали металлические нотки, унаследованные от него. — Рассказывай с самого начала. Что случилось?
Он помолчал, глотая воздух.
– Пришла с работы… вчера. Бледная. Говорит: «Володя, мне надо кое-что тебе сказать». Я думал, что-то на работе… — он кашлянул, провёл ладонью по лицу. — А она говорит: «Я ухожу. У меня появился другой мужчина. Прости». И пошла… собирать вещи. Я думал, бредит. Стоял, как истукан. Потом кинулся… пытался у не чемодан вырвать. Кричал, наверное... Не помню. Она молча вырывалась. Потом на улице… он ждал в машине. Иномарка серая.
– Кто он? Ты его видел?
Владимир Петрович кивнул, и в его глазах мелькнуло недоумение, граничащее с насмешкой.
– Видел. Мальчишка. Этот… как его… из её больницы. Хирург. Я его на каком-то ихнем празднике видел. Ален, да он… он моложе ее, наверное, лет на двадцать. Красивый, гадёныш, улыбка до ушей.
Алёне стало физически плохо.
– Мама… и этот… мальчик? Пап, ты уверен? Может, она просто… уехала остыть? Может, ты что-то сделал?
– Что я мог сделать? — его голос внезапно сорвался на крик. Он ударил кулаком по столу, стопка подпрыгнула. — Сорок лет бок о бок! Я её на руках носил! После того инфаркта она за мной, как за ребёнком, ухаживала! Я для неё всё! Завод построил, дом, тебя вырастили… Что я мог СДЕЛАТЬ?
Он задышал тяжело, хрипло, схватившись за грудь. Алёна вскочила, хотела подбежать, но он отмахнулся.
– Всё нормально, не надо. Просто… как будто всё нутро вынули.
Взгляд его снова уплыл в ту злополучную точку на полу.
— Говорила, что устала, что задыхается. Что хочет жить для себя. А я… я ведь и не знал, что она задыхается. Думал, у нас всё хорошо.
Игорь, услышав крик, осторожно вошёл на кухню. Он молча оценил обстановку: убитый горем тесть, бутылка, потерянная жена. Его деловой мозг начал просчитывать варианты.
– Владимир Петрович, — заговорил он спокойно, подходя к столу. — Нужно успокоиться. Сейчас не время для этого, — он кивнул на бутылку. — Нужно действовать, выяснять. Это может быть недоразумение. Или… чёрт знает что.
– Какое там действовать, — прошептал отец. — Она сказала, что всё кончено. И уехала. Мне… мне даже слово сказать не дала.
Алёна заставила себя двигаться. Прогнала отца с кухни, усадила в гостиной перед телевизором. Игорь тем временем нашёл в морозилке пельмени, поставил чайник. Они молча, как автоматы, накрыли на стол. Владимир Петрович ел, не глядя в тарелку, механически. Алёна смотрела на его руки — огромные, сильные, с голубыми прожилками, — которые теперь неуверенно держали вилку. Ей в голову лезли обрывки воспоминаний. Как он, весь такой грозный директор, по вечерам мыл вместо мамы посуду, потому что у неё от моющих средств начиналась экзема. Как он тихонько напевал ей старые песни, когда она болела. Как его глаза искали её в любой комнате, и, найдя, смягчались. Это была не просто любовь, это была связь, сросшаяся плоть. И теперь её разрывали с кровью.
– Вы с Игорем не останетесь? — вдруг спросил отец, не поднимая глаз от тарелки. Голос был детски-беззащитным. — А то тут… очень тихо стало.
Алёна встретилась взглядом с мужем. Игорь едва заметно кивнул.
– Конечно, останемся, пап.
Ночь они провели в девичьей комнате Алены, где всё сохранилось, как будто она вчера уехала в институт. Игорь ворочался рядом. Спать не мог никто. Алёна слышала, как за стенкой отец ходит по своей спальне. Мерный, тяжёлый шаг взад-вперёд. Шаги человека в клетке.
Утром, оставив Игоря с отцом, она поехала в больницу, где Лариса Дмитриевна работала старшей медсестрой в хирургическом отделении. Мама вышла к ней в холл, в белом халате, под которым мелькнул край какой-то новой, незнакомой Алёне блузки. Она выглядела… собранной и спокойной. Ни тени смущения.
– Мама, что происходит? — начала Алёна, едва сдерживая дрожь в голосе.
– То, что и должно было произойти, рано или поздно, — ответила Лариса ровно. Глаза её, обычно тёплые, карие, сейчас смотрели отстранённо, как у врача на осмотре. — Я ушла. Я объяснила отцу.
– Объяснила?! Ты ему жизнь сломала одним махом! Он в себя прийти не может! Он… он водку какую-то дешёвую пьёт, мама!
На лице Ларисы дрогнула тень, но мгновенно исчезла.
– Его выбор, а я свободна. Я прожила сорок лет для него, для тебя, для его карьеры. Хватит. Я хочу пожить для себя.
– Для себя? С этим… мальчишкой? — Алёна не удержалась, и её слова прозвучали ядовито, презрительно. — Папа говорит, он тебе в сыновья годится! Это что, кризис среднего возраста в такой уродливой форме?
Лариса побледнела. Её губы сжались в тонкую ниточку.
– Ты не имеешь права так говорить. Ни обо мне, ни о Михаиле. Он взрослый, самостоятельный человек и видит во мне женщину.
– Мама, да очнись! — Алёна повысила голос, на них уже оглядывались санитарки. — Что он может видеть? Тебе пятьдесят восемь! Что у вас общего? Он на тебе женится? Детей захочет? Это же бред сивой кобылы!
– Всё, — резко оборвала её Лариса. — У меня обход. И не звони мне, пока не научишься уважать мой выбор. Если научишься...
Она развернулась и ушла, не оглядываясь, щёлкая каблучками по кафельному полу. Алёна осталась стоять посреди холла, чувствуя, как жгучие слёзы злости и обиды подступают к горлу. Она не получила ответов.
Нужно было найти его. Этого Михаила. Выцарапать ему глаза и правду.
Хирург Михаил Светлов оказался не мальчишкой, как представляла его Алёна, а мужчиной лет тридцати семи — уверенным в себе, с умными, насмешливыми глазами и спокойными движениями рук. Он принял её в своём кабинете, уставленном книгами и медицинскими моделями.
– Алёна, правильно? — начал он, предложив стул. Голос у него был низкий, приятный. — Я догадываюсь, о чём вы хотите поговорить.
– Вряд ли, — огрызнулась она. — Я хочу понять, какую игру вы ведёте с моей матерью. Что вам от неё нужно? Денег? Папа говорил, вы метите в заведующие?
Михаил не рассердился. Он откинулся в кресле, сложил руки на столе.
– Прямо в лоб. Уважаю. Но вы ошибаетесь во всём. Вашей матери нужна… свобода и тишина. А мне в ней нравится её внутренняя сила, которой вы, кажется, совершенно не замечаете, и её потрясающее чувство юмора. И то, что она разбирается в музыке лучше любого меломана. Вы когда-нибудь говорили с ней о чём-нибудь, кроме дома и ваших личных дел?
Алёна опешила. Это было неожиданно.
– Это не ваше дело! Она моя мать!
– Именно. И вы обращаетесь с ней как с неотъемлемой частью интерьера вашего детства. Она устала быть «мамой» и «женой директора». Она хочет быть Ларисой и я ей в этом помогаю.
– Помогаете? Когда спите с ней, помогаете? — вырвалось у Алёны, и она тут же покраснела от грубости собственных слов.
Михаил нахмурился. В его глазах промелькнуло что-то недоброе.
– Вот за это ваш отец, простите, и получил то, что получил. Вы все смотрите на неё сверху вниз, как на вещь. А она не вещь, она человек. И её личная жизнь — её личное дело. Теперь, если у вас нет медицинских вопросов, у меня приём.
Он встал, давая понять, что разговор окончен. Алёна вышла, чувствуя себя не побеждённой, а какой-то грязной. Он был ужасно убедителен и это пугало больше, чем наглость.
Прошла неделя... месяц.
Владимир Петрович внешне вернулся к жизни. Он снова ходил на завод, отдавал распоряжения, проводил совещания. Но это была оболочка. Алёна, приезжая к нему, видела: еда в холодильнике не тронута, газеты не прочитаны. Он похудел, пиджаки висели на нём мешком. И глаза… эти пустые, уставшие глаза, смотрящие куда-то сквозь тебя. Он больше не спрашивал о Ларисе, как будто её вырезали из его памяти вместе с куском плоти.
Алёна злилась. На мать за жестокость, эгоизм, за то, что сломала такого человека. На Михаила за наглую самоуверенность. Даже на отца, за его слабость, которую она увидела впервые в жизни. Она перестала отвечать на редкие звонки матери, обрывала её на полуслове.
Как-то вечером, когда Алёна пыталась заставить отца поесть, в доме неожиданно появилась тётя Галя, младшая сестра Ларисы. Она была полной, шумной, ярко одетой женщиной с целой оравой детей и вечно отсутствующим мужем-дальнобойщиком. С матерью они были близки, но Алёну всегда раздражала её бесцеремонность.
– О, Володя-страдалец! — оглушительно воскликнула Галина, вваливаясь в гостиную и окидывая Владимира Петровича оценивающим взглядом. — Как живёшь, поживаешь? Борщ себе сам варишь или дочка приезжает?
– Галина, — сухо кивнул отец, не вставая с кресла. — Каким ветром занесло?
– Соскучилась по вам, — бесстыдно солгала Галя, плюхаясь на диван. — Алёнка, сходи-ка, чайку поставь, да покрепче. А с тобой, Володя, поговорить надо по душам.
Алёна, фыркнув, ушла на кухню, но оставила дверь приоткрытой. Она не доверяла тётке. У той всегда был свой, часто корыстный интерес.
– Ну, как ты тут? — начала Галина с преувеличенным сочувствием. — Один-одинёшенек в этакой хоромине? Небось, тоска заедает?
– Живу, — буркнул Владимир Петрович.
– А Лара-то, небось, жизнью наслаждается с молодым кавалером. Говорят, он ей и машину новую купил, и в Италию собираются. Любовь-морковь!
Алёна застыла у плиты, сжимая ручку чайника. Это был удар ниже пояса. Намеренный, жестокий.
Владимир Петрович молчал.
– Что, Володя, язычок прикусил? — не унималась тётя Галя. — А ведь мог бы и не маяться. Мужик состоятельный, видный. Да тебе любую двадцатилетнюю… Она бы тебе и борщ каждый день, и не только…
– Вон, — тихо, но чётко произнёс Владимир Петрович.
– Чего?
– Я сказал — вон из моего дома. Сию же секунду.
Тётя Галя на мгновение опешила, но быстро оправилась.
– Ну, я же по-доброму! Переживаю за тебя! Ты думаешь, она за тебя переживает? Она уже, поди, забыла, как ты выглядишь!
– Алёна! — позвал отец, не повышая тона.
Алёна влетела в гостиную. Лицо тётки было багровым от злости и странного, лихорадочного возбуждения.
– Выведи свою тётю. У неё, видимо, проблемы с восприятием слов.
– Да ты совсем обнаглел, Володька! — завопила Галина, поднимаясь. — Я тебе правду-матку режу, а ты нос воротишь! Твоя Ларка ещё полгода назад про тебя всё узнала и решила в дураках не оставаться! Пока ты свою молодую содержанку на районе ублажал, она тебе спектакль устроила!
Алёна почувствовала, как пол уходит из-под ног. Молодая содержанка?
Владимир Петрович медленно поднялся с кресла. Он казался вдруг снова огромным, заполнившим собой всю комнату. Его лицо было каменным.
– Что ты несёшь, дура?
– А то, что у тебя, голубчик, на Лесной улице, в доме десять, квартира четыре, уже года три молодая особа проживает по имени Светлана! И двое ребятишек у неё! И переводы каждый месяц с твоего счёта ей идут! Лара случайно услышала твой телефонный разговор, о том, что ты детей не можешь бросить! Вот тебе и «верный муж»! Вот тебе и «скала»! Гнилая скала!
Алёна смотрела то на тётку, то на отца. У того на лице не было ни смущения, ни вины. Только нарастающее недоумение.
– Лесная… десять… квартира четыре, — медленно, по слогам, повторил он. — Светлана… Дети…
– Ну, вспомнил, кобель? — язвительно скривилась Галина, чувствуя, что добилась своего.
Владимир Петрович вдруг… рассмеялся. Коротко, сухо.
– Вспомнил. Уйди, Галина, пожалуйста. Алёна, проводи.
Тётка, сбитая с толку его реакцией, но всё ещё торжествующая, нацепила шубку и выплыла из дома, бросив на прощание:
– Тоже мне, святая невинность! Все вы мужики такие!
Когда хлопнула входная дверь, Алёна не решалась заговорить. Отец стоял у камина, спиной к дочери, глядя на пустую топку.
– Лесная, десять, квартира четыре, — снова произнёс он. — Светлана Викторовна Артёмова, вдова. Её муж, Алексей Артёмов, работал у меня крановщиком. Три года назад… произошел несчастный случай. Порвался трос, стрела крана рухнула. Он погиб на месте. У него осталась жена и двое детей. Девочке тогда три года было, мальчику полгода. Вина завода была косвенной, но была. Недостаточный контроль за состоянием оборудования. Я… не стал выносить это на публику. Не хотел пятнать имя завода, да и выплаты по страховке были мизерные. Я взял на себя… личную ответственность. Каждый месяц перевожу ей деньги на жизнь, на детей. Квартиру им эту снял, чтобы из трущоб вытащить. Светлана… хорошая женщина. Не захотела на шее сидеть, работает. Но одной с двумя детьми… — он обернулся. Его лицо было искажено не болью, а жгучим, всепоглощающим непониманием. — Как… как Лара могла подумать… ЭТО? Она что, думала, я ей изменяю? Содержу вторую семью? ТРИ ГОДА?
– Пап, а… а как же тот разговор, который она подслушала? Ты говорил с кем-то о детях, о том, что не можешь бросить…
Владимир Петрович зажмурился, пытаясь вспомнить.
– Боже… Да это было с Николаем, с главным инженером! Он узнал про мои переводы, подумал, у меня роман. Я ему сказал: «Коля, это дети погибшего рабочего. Я не могу их бросить. И не могу скрывать это от Лары вечно. Надо рассказать». Вот и весь разговор. Она… она услышала обрывок и додумала всё остальное? Всю эту… гнусность?
Он вдруг резко подошёл к рабочему столу, отпер ключом ящик. Вытащил старую, потрёпанную папку. Швырнул её на стол перед Алёной.
– Вот. Документы по несчастному случаю, квитанции на переводы. Фотографии детей, которые Светлана мне иногда присылает. Открытки на праздники. Всё. ВСЁ! И она… она даже не спросила. Не подошла, не сказала: «Володя, что за Светлана? Кто эти дети?» Нет. Она сразу решила, что я подлец. Сразу начала тайком рыться в моих бумагах, в телефоне… И, найдя улики, не плюнула мне в лицо, не потребовала объяснений… Нет. Она придумала этот… этот театр абсурда! С молодым любовником! Чтобы уйти первой! Чтобы не быть «брошенкой»!
Голос его сорвался. Он сел в кресло, снова сгорбившись, но теперь это была не поза сломленного человека, а поза человека, пытающегося удержать внутри бурю ярости.
– Она мне не доверяла, — прошептал он. — После сорока лет ни капли доверия. Готова была поверить в любую гадость,.
– Папа, — тихо сказала Алёна, садясь рядом на корточки и беря его огромную, холодную руку в свои. — Мама… она, наверное, просто испугалась. У неё был шок. Она не думала.
– Не думала, — повторил он. — А я три месяца думаю, что схожу с ума. Что потерял всё. Что я ни на что не годен, раз она так легко… ушла к другому. К мальчишке. А это был спектакль. И этот хирург… он знал? Он в этом участвовал?
– Да, — выдохнула Алёна. – Он всё знал. Он… поддерживает маму.
Владимир Петрович снова беззвучно рассмеялся.
– Какая ирония. Я пытался спасти одну семью от разрушения… и разрушил свою. Из-за тайны. Из-за этой дурацкой тайны.
Он поднял голову. И в его глазах, впервые за три месяца, появился огонь. Не прежний, уверенный, а обжигающий.
– Ладно. Раз театр — будет театр. Алёна, не говори ей ничего. Ни слова. Пусть живёт в своём новом счастье. Посмотрим, как долго оно продлится.
Но Алёна не выдержала. На следующий день она, не сказав отцу, поехала к тёте Гале. Та, увидев её на пороге, попыталась захлопнуть дверь, но Алёна упёрлась ногой.
– Ты всё знала, — без предисловий бросила Алёна, входя в тесную, заставленную хрусталём квартирку. – Знала, что это ложь. И всё равно приехала и воткнула ему нож в спину. Зачем?
Тётя Галя отступила на кухню, лицо её было испуганным и злым одновременно.
– Какая ложь? Я правду сказала! У него любовница!
– Вдова рабочего, которого он поддерживает! Есть разница? Или для тебя все женщины, которые получают деньги от мужчины любовницы?
– А какая разница-то? — взвизгнула Галина. – Он скрывал, значит, было что скрывать! А Лара сорок лет с ним, как прикованная, жила! Он её всю жизнь под каблуком держал! Решал всё за неё! Она и вздохнуть не могла без его одобрения! А теперь вырвалась и правильно сделала! Я ей помогла!
– Помогла? – Алёна смотрела на тётку с омерзением. – Помогла разрушить семью? Из-за… своей зависти? Ты всегда им завидовала! Их дому, их достатку, их отношениям! И дождалась момента вонзить нож!
– Убирайся! – закричала Галина, трясясь от бешенства. – Убирайся из моего дома! И чтоб духу твоего здесь не было! И твоего папаши-обманщика!
– Он не обманщик, – тихо, но твёрдо сказала Алёна. – Он честный человек, а вы с сестрой… вы просто трусы. Одна убежала в выдуманную измену, а вторая радуется чужому горю. Больше я к тебе не приду. И маме передай: отец всё знает про её спектакль. Пусть не беспокоится, «брошенкой» он её не считает, он считает её предательницей.
Прошло ещё два месяца. Владимир Петрович заметно изменился. Он не просто вернулся к жизни, он начал новую. Записался в спортзал, сменил гардероб, по совету Игоря вложился в какой-то новый проект. На заводе он снова стал тем непреклонным лидером, каким был всегда.
Только глаза... В них появилась новая глубина, некая отстранённая тень.
Мама звонила Алёне ещё пару раз. Голос её звучал уже не так уверенно, сквозь браваду проступала тревога.
– Алёна, как он? – спросила она как-то, и в её тоне слышалось настоящее беспокойство.
– Живёт, – сухо ответила дочь. – Занимается собой, работает. В общем, всё прекрасно.
– А… а он спрашивает про меня?
– Нет, никогда.
На том конце провода повисло тяжёлое молчание.
– Ты… ты говорила с ним? Объясняла?
– Всё, что нужно, он уже знает, – сказала Алёна и положила трубку.
Она понимала, что мать страдает. Что её освобождение превратилось в одинокое, тоскливое существование в квартирке у сестры, под постоянным язвительным присмотром Галины. Но Алёна не могла простить. Боль отца была для нее слишком свежа и реальна.
Решающей стала встреча в городе. Алёна вышла из ювелирного магазина, куда заезжала забрать починенную брошь, и почти столкнулась нос к носу с матерью. Та стояла у витрины, рассматривая что-то. Она постарела за эти месяцы. Не внешне — волосы были уложены, макияж безупречен, новое пальто сидело идеально, но внутри неё будто выключили свет. Она была похожа на дорогую, идеально сделанную куклу.
– Мама, – невольно вырвалось у Алёны.
Лариса вздрогнула, обернулась. Увидев дочь, её лицо на миг осветилось такой наивной, детской надеждой, что у Алёны сжалось сердце.
– Леночка… – она сделала шаг вперёд, но Алёна инстинктивно отступила. Надежда в глазах матери погасла, сменившись привычной уже отстранённостью. – Как дела?
– Нормально. А ты?
– Тоже… – Лариса пожала плечами. Помолчала, глядя куда-то мимо. – Видела его вчера в машине. Он ехал с кем-то… с деловыми партнёрами, наверное. Смеялся, хорошо выглядел.
В её голосе была бесконечная тоска.
– Мам, – не выдержала Алёна. – Зачем ты всё это сделала? Почему просто не поговорила? Не спросила?
Лариса Дмитриевна медленно перевела на неё взгляд. В её карих глазах стояли слёзы, но она не плакала.
– Испугалась, дочка. До паники. Услышала про «детей», про «не могу бросить»… В голове всё сразу рухнуло. Вся моя жизнь, всё, во что я верила. Я представила, как он мне скажет, что полюбил другую, что у него есть семья… Я не смогла бы этого вынести. Унижения, жалости. Я решила нанести удар первой. Чтобы было больно, но хоть гордо. А Михаил… он просто пожалел меня. Сказал, что поможет. Что «сыграет роль». Думал, ненадолго. А потом… а потом всё закрутилось, понеслось. И остановиться я уже не могла. Гордость не пускала признать, что ошиблась. Что разрушила всё из-за собственной истерики. – Она горько усмехнулась. – Легче было продолжать играть в счастливую, свободную женщину.
– Он никогда тебе не изменял.
Лариса закрыла глаза. По её щекам, наконец, покатились две чёткие слезы.
– Я знаю. Галя, в своём очередном приступе «правдивости», всё выболтала. Теперь я знаю, что я разрушила. И знаю, что назад пути нет. Он никогда не простит недоверия. Он простил бы измену, я думаю. Глупость, слабость… Но недоверие, предательство. Для него это хуже.
Она открыла глаза, вытерла слёзы тыльной стороной ладони с безупречным маникюром. Её лицо снова стало маской.
– Передай ему… что я прошу прощения. Хотя знаю, что это ничего не изменит. И ты… тоже прости. За всё.
Она повернулась и пошла прочь, не оглядываясь, прямая и одинокая в потоке спешащих людей. Алёна смотрела матери вслед, и жалость росла в ней с каждой секундой.
Дома она всё рассказала отцу. Он слушал молча, сидя в своём кресле в кабинете и глядя на потухший камин.
– Она просит прощения, – закончила Алёна.
– Я знаю, – неожиданно ответил Владимир Петрович. – Она звонила неделю назад.
Алёна остолбенела.
– И… что?
– И я сказал, что мне нечего ей прощать. Потому что прощать можно того, кто был тебе близок. А человека, который способен на такую подлость, такой театр… я не знаю и никогда не знал. Моя жена Лариса умерла для меня в тот день, когда она начала устраивать этот фарс. А эта женщина… она мне чужая.
– Но, пап… сорок лет! Любовь! Разве это можно просто вычеркнуть?
Он наконец посмотрел на дочь. В его глазах была новая, страшная мудрость.
– Не вычеркнуть, Лена. А запомнить, как урок. Самый главный урок в моей жизни. Никакие годы, никакая близость не дают права на предательство. И не оправдывают трусости. Она испугалась моего возможного предательства и предала первой. Разница лишь в том, что моё было выдумано, а её реально. Так что да, я не могу её простить и могу перестать о ней думать.
Алёна поняла, что это конец. Мост сожжён.
Прошло ещё полгода. Жизнь вошла в новое русло. Отец продал большой дом — слишком много воспоминаний. Купил просторную современную квартиру в центре, с панорамными окнами. Завёл собаку — огромного, неуклюжего ньюфаундленда, которому можно было доверить всё, что угодно, и который безоговорочно любил хозяина. Начал встречаться с женщиной, умной и не претендующей ни на какие глубины. Ему было с ней легко. Алёна видела, как папа с ней смеётся, искренне, по-доброму. Но это был другой смех, не тот, что раньше.
Лариса Дмитриевна уехала из города. Сказала, что нашла работу в частной клинике в южном городке, у моря. Уезжала она тихо, без прощаний. Только тётя Галя звонила Алёне, причитая: «Семью от себя оттолкнула, теперь и меня бросила!» Алёна вешала трубку, не слушая.
В день рождения Алёны они собрались в её квартире: она, Игорь, отец с новой дамой, Ириной, и несколько близких друзей. Было шумно, весело, пахло вкусной едой. Владимир Петрович поднял тост. Он говорил о дочери, о её характере, о том, как гордится ею. Потом его взгляд встретился с взглядом Алёны, и он добавил, уже только для неё, как будто остальные исчезли:
– И ещё я хочу сказать. Главное, что я вынес из всего, что случилось. Дорожите доверием, цените его выше страсти, выше обид, выше собственного страха. Потому что если в фундаменте нет доверия, то любой, даже самый красивый дом, рано или поздно превратится в руины. Склеить обратно можно многое, но не разбитое доверие. Его осколки всегда будут резать.
Все выпили. Ирина нежно потрогала его руку. Он улыбнулся ей. Всё было правильно, цивилизованно, нормально.
Позже, когда гости разошлись, а Игорь помогал Балу (так звали ньюфаундленда) спуститься по лестнице, Алёна стояла с отцом на балконе. Город сиял внизу огнями.
– Пап, а ты счастлив? – спросила она прямо, глядя в темноту.
Он долго молчал, куря свою редкую теперь сигарету.
– Я спокоен, Ален. И это, наверное, даже лучше, чем счастье. Счастье слишком хрупкое. Его можно разрушить одним неверным словом. А спокойствие… оно уже прошло проверку на прочность. Его так просто не возьмёшь.
Он обнял дочь за плечи, и она прижалась к его крепкому, надёжному боку. Скала устояла. Пусть с трещиной, но устояла. А то, что когда-то было её неотъемлемой частью, теперь стало просто воспоминанием о том, как опасно строить свою крепость на молчании. И что иногда тишина между самыми близкими людьми губительнее любого шума ссоры.