Катя закинула ногу на ногу, чувствуя, как плетеное кресло неприятно впивается в голую кожу. В доме, за ее спиной, грохотала посуда, это Марина, ее старшая сестра, заканчивала убирать после воскресного обеда. Грохот был сильный, почти яростный. Катя знала этот звук — звук накопленной, никому не высказанной усталости. Усталости от троих детей, от вечного беспорядка, от жизни, которая катилась по рельсам, проложенным десять лет назад.
Сам виновник этой тихой войны сидел напротив Кати, откинувшись на спинку стула, и смотрел куда-то в сторону темнеющего сада.
Артем, муж Марины.
Три года назад, когда Катя, свежеиспеченный дизайнер, переехала в их город, именно он стал ее проводником, спасательным кругом. Он помог найти работу в своей фирме, улаживал бюрократические проблемы, смеясь говорил: «Расслабься, Кать, все решаемо». Они болтали обо всем: о кривых макетах и тупых клиентах, о новых сериалах и абсурде жизни. Никаких намеков, просто понимание, легкое, как дым. Артем был якорем, а она чувствовала себя вечно дрейфующей лодкой.
— Еще вина? — его голос прозвучал негромко, нарушая тишину, в которой звенело невысказанное.
— Нет, не надо. И так голова завтра будет чугунная, — Катя сделала еще один глоток, чувствуя, как тепло разливается по животу. Вино было кисловатым, как и этот вечер.
— У Марины голова не болит никогда, — сказал Артем, и в его голосе прозвучала странная, горькая нота. — У нее есть список дел и больная голова, это роскошь, которую она не может себе позволить.
— Не начинай, — машинально попросила Катя. Она ненавидела эти разговоры, эти тонкие намеки, которые Артем позволял себе только с ней. Это было предательством по отношению к сестре Кати.
— Я не начинаю, а констатирую. Ты вот говоришь — «хочу ребенка». Для тебе ребенок, это счастье. А она… она уже не хочет. Для нее дети — это пункты в ее ежедневнике. Покормить, отвести, забрать, проверить уроки, уложить. Любовь как действие, а не чувство. Понимаешь?
Катя понимала. Она видела, как сестра, когда-то худая как щепка, расплылась в усталую, практичную женщину, в чьих глазах уже не горел свет. Но это понимание не давало ему права.
— И что? Это повод говорить такое? — голос Кати прозвучал резче, чем она хотела. — Ты жене помогай, а не мне философские лекции читай.
— Я помогаю! — он резко повернулся к ней. — Я таскаюсь на работу, которую ненавижу, чтобы оплачивать бесконечные кружки детей, я мою посуду, я играю с детьми, когда прихожу! Я идеальный, черт возьми, спутник по жизни! А что мне? Где мне взять… ну, не знаю… благодарности? Понимания? Глотка воздуха, который не пахнет детской присыпкой?
Он почти выкрикнул последние слова, и Катя инстинктивно оглянулась на дом. Грохот посуды стих.
— Тихо ты, — прошипела она. — Она услышит.
— Пусть слышит, — пробормотал мужчина, но все же понизил голос, снова уставившись в темноту. — Прости, не надо было. Просто… летом, помнишь, у речки? Когда ты заснула на шезлонге, а я смотрел, как солнце играет на твоих ресницах… С того момента все пошло к чертям... Я понял, что жду не пятницы, а среды, потому что в среду ты обычно заходишь в офис с чертежами. Что твои глупые шутки про клиентов — лучшее, что было у меня за день. Я старый дурак, Кать.
«Старый дурак» сказано было уже не впервые. Первый раз Артем сказал это три месяца назад, когда они задержались после корпоратива, и он, пьяный и растерянный, пытался поймать ее за руку, бормоча что-то невнятное о том, как она вкусно пахнет дождем и чем-то еще, диким и молодым. Тогда Катя отшила его быстро и жестко, напомнив о сестре, о детях.
Казалось, пройдет. Но не прошло, а росло, как плесень в углах их обычных разговоров.
— Ты не старый дурак, — тихо сказала Катя, гася сигарету. — Ты просто устал. И мне надо съезжать. Пора. Я нашла хорошую квартиру.
Он вздрогнул, как от удара.
— Что? Почему?
— Потому что так правильно. Потому что я тоже начинаю ждать среды. И это трындец, Артем. Это самый настоящий трындец, который мы с тобой устраиваем.
Из дома вышла Марина. Она вытерла руки о полотенце, и ее лицо, освещенное светом из гостиной, казалось гладким и безжизненным.
— Вы все еще травитесь вином? — ее голос был ровным, без интонации. — Дети спят, а я пошла в душ.
— Хорошо, — кивнул Артем, не глядя на жену. — Я скоро.
Марина задержалась на секунду, ее взгляд скользнул от мужа к сестре и обратно. В этом взгляде не было ни подозрения, ни злости. Была только усталость. Потом она развернулась и ушла.
— Видишь? — сдавленно произнес Артем. — Она уже даже не спрашивает, о чем мы тут говорим. Ей все равно. Мы для нее часть интерьера. Шумный, требующий ухода интерьер.
— Перестань! — Катя вскочила, и плетеное кресло с грохотом отъехало назад. — Она моя сестра! И она сломалась, потому что тащит на себе все, включая тебя, большого ребенка, который ноет о недостатке понимания! А я… я вообще тут кто? Развлечение? Глоток этого твоего «воздуха»?
Она задыхалась, чувствуя, как слезы подступают к горлу. Ненавидела Артема в этот момент, но еще сильнее ненавидела себя.
— Ты не развлечение, — он тоже встал, перегородив ей путь к дому. — Ты стала смыслом моей жизни. Я не ною, а констатирую факт. Я влюбился в тебя. Вот просто взял и влюбился, как мальчишка. Не знаю, как это вышло. Знаю, что не могу без твоих смс, без твоего смеха, без того, чтобы увидеть, как ты морщишь нос, когда пьешь слишком крепкий кофе. Я схожу с ума.
Он говорил быстро, горячо, и каждое слово било в Катю, как молоток. Но самое ужасное было то, что она чувствовала то же самое. Этот чертов глоток воздуха, эта легкость, ощущение, что в тебе видят не младшую сестру Марины или одинокую Катю, которую надо пристроить, а желанного человека. Женщину.
— А дети? — выдохнула она, отступая на шаг. — Аня, Петя, маленький Степа? Они что, тоже часть интерьера, который мешает твоему счастью?
Лицо Артема исказилось от боли.
— Не говори так. Ты знаешь, что я их обожаю.
— Тогда заткнись! Заткнись и перестань нести этот бред! Ты не можешь все это бросить и начать с чистого листа со мной! Это не чистый лист, это клочья, Артем! Клочья их жизней и моей жизни! Ты думал об этом хоть раз?
— Думал! — крикнул он. — Я думаю об этом каждую минуту! И знаешь, что я придумал? Ничего! Потому что любое решение неправильное. Остаться неправильно, уйти тоже. Это замкнутый круг, Катя.
Она засмеялась, и этот смех прозвучал дико и горько.
— Поздравляю, диагноз поставлен. А лечение есть? Нет? Тогда иди к своей жене и детям. А меня оставь в покое. Я съеду и мы забудем эту ерунду.
— Не забудем, — тихо, но с адским упрямством сказал он. — Ты не забудешь и я не забуду. Это не ерунда. Это единственное настоящее, что было у меня за последние годы.
Он повернулся и ушел в дом, не оглядываясь. Катя осталась одна в темноте, дрожащая, с пустым бокалом в руке. Она села обратно в кресло, обхватив себя руками. «Забудем», — повторила она про себя. Но слова рассыпались. Артем был прав, забыть не получится.
Прошла неделя. Катя нашла квартиру и стала избегать Артема на работе. Он слал сообщения. Сначала отчаянные, потом просто грустные. «Прости за ту ночь». «Как ты?». «Марина спрашивала, почему ты не заходишь».
Катя не отвечала. Пыталась погрузиться в работу, ходила на свидания с какими-то невнятными парнями, с которыми было скучно и пусто. Ее мир, такой яркий и полный, когда Артем был рядом, поблек, стал черно-белым.
Она заехала к ним в субботу, чтобы забрать свои книги, которые хранились на антресолях. Рассчитывала, что Артем на рыбалке с Петей. Но он был дома, один, ковыряясь в гараже. Увидев ее машину, вышел, вытирая руки об тряпку.
— Привет, — сказал он. Он выглядел постаревшим.
— Привет. Я за книгами. Марина дома?
— В торговом центре. Заходи.
Она не хотела заходить, но ноги сами понесли ее в дом, в этот пахнущий печеньем и детством хаос игрушек и раскрасок. Тишина была неестественной, давящей.
— Нашла квартиру? — спросил он, наливая ей воды на кухне.
— Нашла. Артем, давай не будем…
— О чем? Я просто спрашиваю. — Он поставил стакан перед ней. — Я все обдумал. Ты была права на все сто.
— Вот и хорошо, — Катя сделала глоток, но вода казалась горькой.
— Хорошо? — он усмехнулся. — Это хуже некуда. Потому что понимание не отменяет чувств. Оно просто делает их невыносимыми с добавкой вины. Я смотрю на Марину, на детей, и я люблю их. Я действительно люблю. Но эта любовь… она как тяжелый плед. Уютный, родной, но иногда под ним так хочешь вздохнуть полной грудью, что задыхаешься. А ты… ты как этот глоток холодного воздуха. От которого перехватывает дыхание, но чувствуешь себя живым.
Он говорил спокойно, без надрыва.
— И что мы будем делать с этим твоим «глотком воздуха»? — спросила Катя, глядя на него. — Тайно встречаться? Стать любовниками? Превратить все в грязный, банальный роман, который все равно всплывет?
— Я не знаю! — он сжал кулаки. — Может, да! Может, это единственный выход — красть кусочки счастья, как вор! Потому что жить без них совсем я не могу. Ты думаешь, мне легко? Я предаю каждый день. Ее, тебя, себя.
В этот момент на кухню вбежал Петя, восьмилетний сорванец, с ярко-красным пластиковым мечом.
— Папа! Смотри, что я в гараже нашел! Мама говорила, ты его выбросил! — он размахивал игрушкой, сияя.
— Петь, я занят, — Артем сказал резко, еще не справившись с эмоциями.
Мальчик замер, улыбка сползла с его лица. Он посмотрел на отца, потом на Катю.
— Тетя Катя, а ты почему не приходила? Мы по тебе скучали.
Катя почувствовала, как у нее внутри все оборвалось.
— Я… я была занята. Подрабатывала.
— А теперь будешь приходить? А то мама все время уставшая, а папа злой, — с детской прямотой выдал Петя.
Артем сглотнул, отвернувшись к окну. Его плечи были напряжены до предела.
— Петя, иди, поиграй в комнате, — тихо сказала Катя. — Мы с папой… разговариваем.
— Ладно, — мальчик нехотя поплелся к выходу, но на пороге обернулся. — Пап, ты потом поиграешь со мной, как раньше?
— Конечно, — хрипло ответил Артем, не оборачиваясь. — Обязательно.
Когда Петя скрылся, в кухне повисла мертвая тишина. Фраза «мама уставшая, а папа злой» висела в воздухе.
— Вот видишь, — прошептала Катя, вставая. — Ты уже злой для них. Из-за всего этого, из-за меня. Дети уже чувствуют, что что-то не так. И они не поймут, почему папа, который играл с ними в пиратов, превратился в злого, орущего человека. Оно того стоит, Артем? Этот твой «глоток воздуха»?
— Нет, — выдавил он. — Не стоит. Но и так жить я больше не могу. Я задыхаюсь.
— Тогда решай. Но решай один, без меня. Я больше не могу быть твоим поводом для их несчастья. Я ухожу и ты даже не пытайся меня остановить. И не пиши. Никогда.
Катя вышла из кухни быстрыми шагами, схватила с антресоли коробку с книгами. Руки дрожали.
Она села в машину, завела мотор и выехала за ворота, не оглядываясь на дом, где оставалась часть ее души. Он муж ее сестры!
В тот же вечер она отправила Марине сообщение: «Сестренка, срочно уезжаю в командировку на неопределенный срок. Целую детей крепко». Ответ пришел через час: «Поняла. Береги себя. Соскучились уже». И смайлик с сердечком. Этот смайлик стал для Кати последней каплей. Она выключила телефон и зарылась лицом в подушку, наконец позволяя себе разрыдаться.
Прошло три месяца. Катя действительно уехала, устроившись на работу в другом городе, за полторы тысячи километров. Новый офис, новые лица, новый ритм. Она отвечала Марине на сообщения, рассказывала про красивый вид из окна и сложных заказчиков. Про Артема сестра писала редко и нейтрально: «Тема много работает», «Тема повез детей в аквапарк». Однажды прислала общее фото: вся семья на фоне елки. Артем смотрел прямо в камеру, улыбался, но глаза были пустые, как два потухших уголька. Катя увеличила фото, вглядываясь в эти глаза, и снова почувствовала боль.
Он не забыл. И она нет.
Она пыталась строить отношения с коллегой, умным и интересным парнем Ильей. Все шло хорошо, пока однажды вечером, после кино, Илья, смеясь, сказал, поправляя ей прядь волос: «Знаешь, ты какая-то… далекая иногда. Как будто тут только твоя оболочка, а сама ты витаешь где-то в облаках». Она отшатнулась, как от удара током.
В ту же ночь она не выдержала. Старый, не удаленный номер светился в списке контактов. Она написала, глупо, без повода: «Видела фото с елкой. Выглядите хорошо». Ответ пришел почти мгновенно, будто он ждал. Не текст. Фотография. Стемнело окно ее нового города, а на экране горела его ладонь. На внутренней стороне запястья, там, где пульс, была свежая, еще розовая татуировка — маленький, стилизованный завиток, похожий на язычок пламени или на клочок дыма.
Все было понятно. Это был их дым с той террасы, их тень.
Она выронила телефон, как раскаленный уголек. Потом схватила его снова и лихорадочно набрала номер Марины. Трубку взяли не сразу.
— Алло? Катюш? Ты где пропадаешь? — голос сестры был сонный. На заднем фоне слышно было, как кто-то кашляет — наверное, Петя или Степа.
— Марин… все хорошо? — выдавила Катя.
— Да нормально. Сумасшедший дом, как обычно. Тема сегодня с детьми возился, я хоть ванну приняла в тишине. Спасибо ему. А что?
— Так… просто соскучилась. Спокойной ночи.
— И тебе, родная. Приезжай как-нибудь.
Катя положила трубку. Она сидела в темноте чужой квартиры и смотрела на татуировку на запястье мужа своей сестры. Он выразил их чувства в чернилах на своей коже, сделал его вечным. А она сидела здесь, одна, и понимала, что выхода действительно нет.
Даже на расстоянии в полторы тысячи километров все тот же самое. Потому что любовь, рожденная во лжи и отчаянии, не становится от этого меньше. Она становится неизлечимой болезнью, с которой предстоит жить каждый день. Глядя на фото племянников и на татуировку на руке их отца.