Марина стояла в церкви, и тяжелый взгляд богородицы со старой иконы падал прямо на нее. В тридцать семь она была похожа на тлеющий фитиль — худое, почти сухое тело, напряженные руки, стиснутые в замок, и беззвучное движение губ, на котором застывали одни и те же слова: «Господи, дай. Пожалуйста, дай».
Каждую субботу она приходила в этот полутемную церквушку на окраине города, ставила тонкие восковые свечи к образам и выстаивала службу до последнего благословения. Она не просила богатства, не молила о карьере для мужа, не вымаливала здоровья стареющим родителям. Только одно: ребенка. Крика в ночи, запаха детской присыпки, коляски в прихожей. Все подруги уже прошли этот путь, у кого-то дети ходили уже в вуз, а она все стояла и выпрашивала свое счастье.
Казалось, что в мире не осталось справедливости. Они с Олегом сдавали анализы, проходили обследования, лечились у лучших специалистов в областном центре. Диагнозы звучали обнадеживающе: «Практически здоровы. Есть небольшие нюансы, но они не критичны. Расслабьтесь, отпустите ситуацию». Но, как ее отпустить, когда каждое утро начинается с терзающей пустоты под сердцем, а каждый цикл приносит лишь горькое разочарование и коробку гигиенических средств? Она ненавидела эти коробки, ненавидела розовый цвет на упаковках, ненавидела рекламу с улыбающимися мамами.
Больнее всего было видеть Олега. Видеть, как он сдерживается, как гладит ее по голове и бормочет: «Ничего, Маринка, в следующий раз». А потом, отвернувшись к окну, закуривает. Он так хотел ребенка. Не просто хотел — он был создан быть отцом. У его сестры рос сынишка, и Олег мог часами возиться с племянником, чинить сломанные машинки, катать на плечах, читать сказки такими дурацкими разными голосами, что мальчик хохотал до колик. Когда они шли мимо детской площадки, Олег замедлял шаг, а его взгляд становился мягким, почти блаженным. В такие моменты Марине хотелось провалиться сквозь землю. Она снова бежала в церковь, зажигала свечи, клала земные поклоны, пока колени не начинали ныть от боли.
Но время неумолимо текло, как песок сквозь пальцы. Сначала Олег перестал спрашивать про «те самые» дни, избегая встретиться с ней взглядом. Потом перестал смотреть на календарь вовсе. Его тихая надежда растворилась без остатка, бесследно. Он погрузился в работу, в ремонт дачного домика, в любое дело, которое могло заполнить пустоту. А Марина осталась один на один со своим отчаянием. Бог не слышал. Или слышал, но отвечал отказом.
В кошельке Марины, в отделении для мелочи, уже месяц лежала картонка. Не визитка, а именно грубая картонка, отпечатанная на плохом принтере, с размытыми буквами. «Арина. Снимаю порчу, венец безбрачия, решаю проблемы с зачатием. Гарантия. Деньги после результата». Ее сунула Марине какая-то старушка в церкви, прошептав на ухо: «Детка, вижу, как ты мучаешься. Она поможет. Многим помогла».
Марина сто раз вынимала эту картонку, разглядывала кривой номер, набирала его на телефоне и стирала. Обратиться к этому — значило окончательно махнуть рукой на все светлое, признать, что молитвы тщетны. Но мысль, как назойливая мушка, кружила в голове: «А вдруг? Просто позвони. Узнай».
Решилась она в среду, дождливым и тоскливым вечером. Олег задержался на работе, должен был приехать к девяти. Она вынула картонку, взяла телефон и ушла в спальню, прикрыв дверь. Сердце колотилось так, будто хотело выпрыгнуть из груди. Пальцы дрожали, сбиваясь при наборе номера. Она уже услышала длинные гудки, как вдруг скрипнула входная дверь. Марина ахнула, бросила телефон на кровать, судорожно засунула картонку под подушку.
— Марин, ты дома? — послышался голос Олега из прихожей. — Что-то рано ты сегодня.
Он вошел в спальню, снимая мокрую куртку. Увидел ее — стоящую посреди комнаты, неестественно выпрямленную, с пылающими щеками.
— Что-то случилось?
— Нет, нет, все хорошо. Ты… ты почему так рано?
— Планерку отменили. А ты чего, как на иголках? — Его взгляд скользнул по смятой постели, упал на телефон, валявшийся экраном вниз. Он знал жену как свои пять пальцев. Знать-то знал, но понимать до конца ее боль уже не мог — слишком много сил ушло на то, чтобы смириться самому. Но сейчас он увидел испуг и странный, лихорадочный блеск в глазах.
— Марина, что ты спрятала под подушкой?
— Ничего. Ерунда.
— Покажи.
Она замерла, потом, опустив голову, медленно вытащила из-под подушки злополучную картонку. Олег взял ее, прочел. Лицо его не изменилось, только в уголках губ залегла тяжелая складка. Он долго молчал, а потом медленно, с усилием разорвал картонку пополам, потом еще и еще, пока в его крупных ладонях не осталась лишь горсть обрывков.
— Ты с ума сошла, — сказал он беззлобно, но так, что мороз пробежал по коже. — Ты совсем охренела, извини за выражение. Гадалки, шептуньи, черные маги… Ты хоть понимаешь, во что лезешь? Даже если представить на секунду, что эта… Арина что-то может, ты думаешь, это будет даром? За такие вещи платят всегда. И не деньгами.
— Но я уже не знаю, что делать! — вырвалось у Марины, и она сама испугалась истеричной нотки в своем голосе.
— Ничего не делать! Жить! Жить, Марина, понимаешь? Мы с тобой живем! У нас есть крыша над головой, работа, мы здоровы, мы друг у друга есть. Это уже счастье. А если не будет… то так тому и быть. Хватит.
Он подошел к окну, распахнул форточку и высыпал бумажные клочья в темноту. Дождь тут же прибил их к асфальту.
— Забудь, я тебя прошу. Забудь как страшный сон.
И она забыла. Вернее, загнала этот порыв в самый дальний угол сознания, замуровала его там стыдом и страхом. Она продолжила ходить в церковь, но уже без прежнего исступления, больше по привычке, для успокоения.
А через полгода случилось чудо. В тридцать девять лет Марина увидела на тесте две полоски. Она не поверила. Купила еще пять тестов разных марок, и все они хором кричали «да». Олег, когда она, трясясь, протянула ему этот пластиковый вестник, сначала просто сел на табуретку на кухне и молча просидел так минут десять, уставившись в одну точку. Потом подошел, обнял ее так, что хрустнули ребра, и заплакал. Громко, по-мужски, всхлипывая, как ребенок.
Беременность давалась тяжело. Токсикоз свалил ее с ног на первые четыре месяца, давление прыгало, отеки были жуткие. Гинеколог, суровая женщина за пятьдесят, только качала головой: «Поздно, мамочка, ой как поздно. Но будем стараться». Олег превратился в сиделку. Он запрещал жене поднимать что-либо тяжелее чашки, сам мыл полы и готовил обеды, хотя до этого его кулинарным максимумом была яичница. Он разговаривал с ее животом, читал вслух журналы, и вприпрыжку бежал исполнять любой ее каприз. Марина иногда ловила себя на мысли, что боится. Боится не выносить, подвести, разрушить это хрупкое, невероятное счастье, которое светилось в глазах мужа.
Роды были долгими и сложными. Олег, как и положено, метался по коридору роддома, курил одну сигарету за другой, хотя бросил, как только узнал о беременности. Когда уставшая акушерка вышла и сказала: «Поздравляю, папаша, у вас дочка. Три двести, пятьдесят два сантиметра», он издал какой-то нечленораздельный звук, обхватил медичку и закружил, чуть не сбив с ног санитарку с тазом. Потом, красный от смущения, сунул обеим по шоколадке.
Они назвали ее Вероникой. И с той самой секунды Олег перестал принадлежать себе. Он принадлежал Веронике. Инженер-проектировщик, всегда считавший каждую копейку, он стал брать дополнительные заказы, подрабатывал чертежами по ночам. Чтобы у Вероники было самое лучшее питание, самая красивая одежда, самые дорогие игрушки. Чтобы каждое лето они могли поехать на море. Чтобы у нее в комнате был ремонт с экологичными материалами.
— Олег, ты ее просто разбалуешь, — пыталась говорить Марина, видя, как пятилетняя Вероника, надув губки, швыряет на пол новую куклу, потому что та была не в розовом, а в сиреневом платье. — Она же вырастет эгоисткой.
— Вырастет — поумнеет, — отмахивался Олег, уже ведя дочь в магазин искать куклу в «правильном» платье. — Пусть пока наслаждается. У нее должно быть все, чего не было у нас.
Их с Мариной мечта о собственной мастерской, которую они хотели открыть, отодвинулась на неопределенный срок. Все свободные деньги уходили в «фонд Вероники». Олег унаследовал квартиру от тетки и, продав ее, тоже вложил деньги туда. «Это ее неприкосновенный запас, — говорил мужчина. — На учебу, на квартиру, на старт в жизни. Чтобы была независимой».
Подростковый возраст Вероники стал для них испытанием на прочность. Милая девочка превратилась в ершистого, язвительного подростка с фиолетовыми волосами и категорическим неприятием всего «родительского». Ей было мало того, что у нее был самый крутой телефон в классе, она хотела свободы. Гулять до ночи, ходить на закрытые вечеринки, встречаться с парнями, которые вызывали у Олега тихую панику одним своим видом.
— Ты не пойдешь туда, и все! — гремел Олег, перекрывая визг дочери.
— Ты меня в тюрьму запираешь! Я ненавижу эту контору, ненавижу вас!
— Ненавидь, а домой к одиннадцати.
Она сбегала, конечно. Олег ездил по темным улицам, искал ее, сидел в машине у подъездов друзей, унизительно умоляя по телефону: «Вероника, просто скажи, что с тобой все в порядке». Он никогда не ударил дочку, даже не кричал слишком сильно после таких выходок. Он просто ждал, мучился и прощал.
Буря миновала, как и положено, к семнадцати годам. Вероника закрасила фиолетовые пряди, поступила на экономический факультет престижного столичного вуза и с высоты своего нового статуса студентки снисходительно взирала на провинциальных родителей. Отпускать ее в Москву было и радостно, и страшно. Олег, провожая дочь на поезд, плакал, не стесняясь слез. Марина держалась, но ночью в пустой комнате дочери дала волю чувствам.
Сначала Вероника приезжала часто, потом только на каникулы. Денег она просила все больше: то на курсы английского, то на новенький ноутбук, то на поездку с одногруппниками в Питер.
А сам он после отъезда дочери как-то сник. Бодрый, всегда занятый мужчина теперь мог часами сидеть в кресле, уставившись в телевизор, который даже не был включен. Он будто выдохся, отдал все свои силы на взращивание этого прекрасного, независимого существа и теперь, оставшись не у дел, тихо угасал.
— Олег, давай съездим на дачу, картошку окучим, — будила его Марина.
— Да ну, дождь скоро. И спину прихватило что-то.
Спина «прихватывала» все чаще. Потом добавилась тяжесть в правом боку, тупая, ноющая. Олег отмахивался: «Возрастное. Пройдет».
Не прошло. Марина силой затащила его в больницу. Обследование было недолгим, диагноз беспощадным. Рак. Четвертая стадия, с метастазами. Врач развел руками: «Операция бессмысленна. Можно попробовать химию, чтобы продлить… Ну, вы понимаете».
Мир рухнул, но Олег, узнав приговор, первым делом схватил Марину за руку:
— Веронике ни слова. Ты слышишь? Никаких слезных звонков. У нее сессия на носу, пусть учится. Мы справимся сами.
— Как справимся? Олег, о чем ты? — рыдала Марина.
— Я не позволю ей видеть меня таким. Пусть запомнит здоровым.
Но Марина не сдавалась. Она рылась в интернете, писала в клиники Европы и Израиля, отправляла по электронной почте историю болезни и снимки. Ответы приходили вежливые, но неутешительные. Пока не пришел один — из частной клиники в Германии. Там соглашались взять его на операцию и экспериментальную терапию. Шансы давали небольшие, но они были. Цену называли такую, что у Марины потемнело в глазах.
Она сказала Олегу только про шанс. Про деньги ни слова.
— Нет, — тут же сказал он, уже измученный болью и безнадежностью. — Это безумие. Все равно конец один. Зачем вбухивать такие деньги в продление агонии?
— Потому что это не агония! — кричала Марина, тряся его за плечи. — Потому что это твоя жизнь! Наша жизнь! Ты должен увидеть, как дочь выйдет замуж! Должен! И я сделаю все, чтобы это случилось!
— На какие деньги, Марина?! — голос его сорвался на хриплый шепот. — Мы не короли.
— На деньги Вероники, — выдохнула она, глядя ему прямо в глаза.
Он замер. Потом лицо его исказилось гримасой такой боли, какой Марина не видела даже в самые страшные минуты.
— Ты… ты не смеешь. Это ее будущее. Это все, что мы для нее смогли отложить. Я скорее сдохну завтра, чем трону эти деньги.
— А я уже тронула и все оплатила. Мы летим послезавтра.
Он плакал потом ночью. Молча, отвернувшись к стене, но плечи его вздрагивали. Марина прижалась к его спине и гладила эти твердые, изможденные плечи, шепча: «Все будет хорошо».
Операция и лечение заняли полгода. Чудо случилось. Опухоль отступила, метастазы уменьшились. Немецкие врачи, скупые на эмоции, пожимали им руки и говорили: «Ремиссия. Наблюдайтесь».
Они вернулись домой, без гроша за душой, и с кредитом, который Марина, скрепя сердце, оформила, чтобы доплатить за лечение. Но они были счастливы. Олег набирался сил, они строили планы, смеялись, жили каждым днем. Вероника, занятая своей жизнью, приезжала редко, но они радовались и этим коротким визитам.
Ровно год и десять месяцев они летали на крыльях. Потом Олег снова слег. Рецидив был стремительным и жестоким. На этот раз никто не предлагал вариантов.
Он угасал на глазах, но держался из последних сил, ждал Веронику. До зимней сессии у нее оставалась неделя.
— Позвони ей, — просил он Марину, уже с трудом говоря. — Пусть приедет. Хочу посмотреть на нее.
Вероника отвечала раздраженно:
— Мам, ты с ума сошла? У меня на носу зачеты! Я приеду как все, двадцатого. Скажи папе, чтобы держался.
Он не продержался. Умер восемнадцатого числа, за два дня до ее приезда. Марина встретила дочь на пороге с черной траурной лентой на волосах.
Похороны прошли в тумане невыносимой боли. Возвращаясь с кладбища в пустую, холодную квартиру, Марина, опухшая, с седыми прядями в волосах, которые появились за эти две недели, сказала:
— Почему ты не приехала, когда он просил? Он тебя ждал. Он так хотел тебя увидеть.
Вероника, аккуратная и стильная в своем черном пальто, поморщилась, отряхивая с рукава невидимую пылинку.
— Мама, не начинай. Я не хотела видеть его… таким. Это тяжело. Лучше пусть он останется в памяти сильным. Я правильно сделала.
Марина посмотрела на дочь и закипела.
— Ты… правильно сделала?
— Ну да. Это же очевидно. Зачем травмировать себя?
На следующее утро Вероника, проснувшись поздно, разгуливала по квартире, заглядывая в шкафы.
— Мам, а где папины документы на машину? Надо будет переоформить. И счета… Надо разобраться с финансами.
Марина, механически помешивая остывший чай, рассказала о Германии. Об операции и деньгах.
— Мы все потратили, Вероника. Все, что откладывали. И еще взяли кредит под залог квартиры.
Дочь замерла посреди комнаты. Лицо ее медленно менялось, от выражения легкой скуки к полному непониманию, а затем к леденящей душу ярости.
— Ты… что сказала?
— Все деньги ушли на лечение отца. Других не было.
— МОИ ДЕНЬГИ?! — крик вырвался из ее глотки, резкий, пронзительный, нечеловеческий. — ВЫ ПОТРАТИЛИ МОИ ДЕНЬГИ НА ЭТО?!
— Вероника, это был твой отец! — Марина встала, опершись о стол. — Ему давали три месяца, а он прожил почти два года! Два года, которые были для нас всем!
— ДВА ГОДА?! — Вероника подлетела к ней, ее красивое лицо исказила свирепая гримаса. — Вы спустили мою квартиру в Москве, мою будущую жизнь, на какие-то жалкие два года жизни умирающего старика?!
Слово «старика» прозвучало, как пощечина. Марина аж отшатнулась.
— Он не был стариком! Ему было шестьдесят и он хотел жить! Он хотел увидеть твою свадьбу, твоих детей!
— Каких детей? О чем ты вообще? — Вероникин голос стал холодным, шипящим. — Благодаря вам у меня теперь даже нормального шанса устроить жизнь не будет! Я рассчитывала на эти деньги, уже смотрела варианты! А вы… вы просто украли их у меня! Вы украли мое будущее! Отец, в принципе, получил по заслугам! За то, что позволил все на себя потратить! Ну, умер бы раньше, и все были бы спокойнее! И ты бы уже отрыдалась, и у меня была бы квартира!
Марина смотрела на дочь и не узнавала ее. Не узнавала ни черт этого лица, искаженного злобой и алчностью, ни звука этого голоса. Она видела перед собой чужого, враждебного человека, который пришел плясать на костях ее мужа и топтать их с ним любовь, их жертву, их общую жизнь.
Она не думала. Тело двинулось само. Шаг вперед, короткий замах — и ее ладонь со всей оставшейся в ней силой обожгла щеку дочери. Звук был негромкий, сухой, но он, казалось, разнес вдребезги любовь к дочери.
Вероника ахнула, схватилась за щеку. В ее глазах не было боли, только ненависть.
— Ты… ты меня ударила?
— Да. И выгоняю. Вон! — Марина указала на дверь. — Собирай свои вещи и уезжай в свою Москву. Живи своей жизнью. Ты для меня больше не дочь.
— Ты сошла с ума! Это мой дом!
— Дом там, где тебя любят и ждут. Здесь тебя больше никто не ждет. Здесь жила моя дочь, а она, похоже, умерла. Или никогда не существовала. Уезжай, Вероника, пока я не вызвала полицию.
Они стояли друг против друга несколько секунд — изможденная, поседевшая женщина с горящими глазами и красивая, разъяренная девушка с алым пятном на щеке. Потом Вероника резко развернулась, влетела в свою комнату. Через пятнадцать минут она вышла с дорожной сумкой, не глядя на мать.
— Ты об этом пожалеешь, — бросила она в пространство, хлопнув дверью так, что задребезжали стекла в серванте.
Марина медленно подошла к окну, отдернула штору. Увидела, как дочь, не оглядываясь, садится в такси. Машина тронулась, свернула за угол и исчезла.
В квартире воцарилась тишина. Марина обошла комнаты. Заглянула в опустевшую комнату дочери, где на полу валялась забытая резинка для волос. Прошла в спальню, села на край кровати, на которой умер ее муж. Потом ее взгляд упал на старую икону в углу. Лик богородицы был темным, неразличимым в сумерках.
Она не чувствовала ни гнева, ни отчаяния. Только холод, проникающий в самое нутро. Она отдала все: веру, надежду, любовь, деньги, силы. Ради мужа, ради дочери. Теперь у нее не осталось ничего и никого.
Марина вернулась в комнату, села в кресло Олега, в котором он любил читать Веронике сказки. Включила на телефоне его голос — единственную сохраненную запись. Обняла себя за плечи, закрыла глаза и стала просто слушать. Снаружи стемнело, зажглись фонари, пошел снег — первый снег той зимы. А в пустой квартире звучал смех человека, которого больше не было, и плакала женщина.