Игорь смотрел, как лунный свет скользит по щеке жены. Оля спала, а он лежал и думал о сестре, о Людмиле.
Она была младше его на семь лет, но все держалось на ней. Не на Пашке-прагматике и не на нём, Игоре-мечтателе, а именно на этой хрупкой женщине с тихим голосом и стальной волей.
После смерти родителей, которые ушли друг за другом в течение двух лет, именно Мила не дала им расползтись по своим углам. Она звонила каждое воскресенье, помнила дни рождения всех племянников. Организовывала поездки на родительскую дачу в Сосновке, где воздух пахнет хвоей и детством. Она была тем самым клеем, который скрепляет семью.
Его размышления разорвал звонок, прозвучавший в тишине ночи оглушительно громко. На часах светились цифры 02:17. Звонил Паша. Голос был не просто встревоженным, брат был в панике.
— Игорь… Милу скорая забрала. Инсульт, кажется. Обширный. Всё… Всё очень плохо.
Оля проснулась мгновенно, будто и не спала. Увидев лицо мужа, она вскочила, уже нащупывая ногами тапочки. Но Паша, словно угадав, пробормотал в трубку:
— Не сейчас. Её в реанимацию увезли, а я в приёмной. К ней никого не пускают. Утром приезжай.
Часы до рассвета стали для Игоря бесконечными. Он вышел на балкон. Город внизу спал, мигая редкими огнями. Он закурил первую за три года сигарету. Горло сжало спазмом, но горький дым стал желанным отвлечением от боли, что разрывала изнутри.
«Мила. Солнышко наше. Как же так?»
Он вспоминал её смех — звонкий, заразительный, заставлявший смеяться даже вечно насупленного Пашку. Вспоминал, как она могла часами играть с его дочерью Вероникой в куклы, наделяя их целыми биографиями.
Утром в больнице их встретила безнадега. Павел сидел на пластиковом стуле, сгорбившись, уткнувшись лицом в ладони. Рядом стояла его жена, Раиса. Она не сидела, она была на посту. Прямая, подтянутая, в дорогом кашемировом пальто, которое резко контрастировало с казенными стенами. Её глаза быстро ощупали Игоря и Ольгу, одетых наспех, с помятыми от бессонной ночи лицами.
— Наконец-то, — произнесла она без предисловий, и в её голосе не было ни приветствия, ни сочувствия. Была констатация факта и скрытое обвинение: «где вас носило?». — Врач должен скоро выйти, с ним буду говорить я. Вам лучше подождать здесь. Мила в тяжёлом состоянии.
— Рая, мы все здесь семья, — мягко вставила Ольга, делая шаг вперёд. Она была ниже Раисы, но в её осанке в тот момент была твёрдость.
Раиса скривила губы, будто почувствовав неприятный запах, но промолчала. Врач, мужчина лет пятидесяти с лицом, на котором хроническая усталость вытеснила все другие эмоции, вышел и, не глядя ни на кого, бросил:
— Кто ближайшие родственники? За мной.
Все четверо двинулись к кабинету. Врач вздохнул, но не стал препятствовать. Новости были похожи на приговор, зачитанный монотонным голосом судьи. Обширное кровоизлияние, поражены речевой и двигательные центры справа. Полный паралич правой стороны. Глотательный рефлекс нарушен, речь отсутствует. Сознание, вероятно, ясное. То есть она всё понимает, но не может ни пошевелиться, ни крикнуть.
Перспективы? Вопрос реабилитации. Сложный, дорогой, ежедневный труд. Сиделка, логопед, массажист, кинезиотерапевт, специальное питание, памперсы, противопролежневые матрасы. И время, много времени. Но даже тогда, шанс, что она когда-нибудь встанет, — один к ста.
В кабинете повисло тяжёлое молчание. Его, как всегда, первой нарушила Раиса.
— Мы берём её к себе. У нас квартира на первом этаже, лифт не нужен. У меня график посменный на фармацевтическом складе. Управлюсь. Вы, — её взгляд-скальпель прошелся по Игорю и Ольге, — с вашей ипотекой, с Вероникой-подростком на шее, не потянете. Паша будет основным добытчиком. Так что ваша помощь — финансовая. Будем считать всё до копейки. Сиделка на мои деньги, все процедуры, лекарства за ваш счёт. Готовьтесь, суммы будут немаленькие.
Игорь почувствовал, как по его внутренностям прокатывается волна стыда. Потому что первая мысль, дикая, эгоистичная, была: «Слава Богу». Слава Богу, этот крест, этот кромешный ужас повседневного ухода за живым, но беспомощным человеком, ляжет не на их с Олей хрупкую лодку, а на крепкий корабль Павла. Он увидел, как и Оля почти выдыхает, будто с неё сняли тяжкий груз, который она уже мысленно взвалила на плечи.
— Паш… — начал Игорь, глядя на брата.
Павел не поднял глаз. Он смотрел куда-то в пол, кивая в такт словам жены. Он был тенью, призраком.
— Конечно, — выдавил из себя Игорь. — Сколько скажешь. Всё, что нужно.
— Будем считать, — отрезала Раиса, уже доставая блокнот. — Сантименты в сторону. Это проект по спасению. Я буду вести таблицу расходов. И… навещать её пока не стоит. Она в шоке. Видеть родные лица — лишний стресс. Я буду вас информировать.
Их отсекли. Аккуратно, без эмоций, как отрезают лишний кусок ткани. Оля сначала пыталась протестовать: «Но мы можем посидеть с ней, чтобы вы с Пашей отдохнули, купить что-то…». В ответ звучало ледяное: «Не надо. Мы справляемся. Ждите отчётов и переводите деньги».
И они начинали «проект по спасению». Их жизнь, такая размеренная, стала похожа на бег с препятствиями, где каждое препятствие — это очередной платёж. Игорь взял кучу сверхурочных на заводе, отказался от командировок, которые сулили премии, но требовали отрыва от дома. Он начал подрабатывать по вечерам, чиня знакомым сантехнику и электрику. Ольга, бухгалтер по профессии, устроилась вести учёт ещё в двух маленьких фирмах, работая по ночам. Они продали горнолыжную экипировку Вероники, на которую копили год, отменили поездку на море, о которой грезила дочь. Сапоги Оли пережили ещё одну зиму, подшитые. Их рацион сократился до макарон, круп и куриных грудок по акции. Каждый лишний рубль уходил на счёт Павла.
Суммы были астрономическими. Пятьдесят тысяч за курс массажа, тридцать на сиделку, десять на какие-то шведские витамины. Пятнадцать на услуги логопеда-дефектолога.
Они верили, обязаны были верить. Иначе все эти лишения теряли смысл.
Звонки от Раисы были редкими и чёткими, как отчёты аудитора.
— Динамики нет, рука не двигается. Звуков не издаёт. Деньги на лекарства закончились, нужны ещё.
Иногда в трубке был слышен голос Павла, просящий у жены что-то тихо, и её резкое: «Не мешай!». Игорь спрашивал: «Паш, как ты? Как Мила?». Брат отвечал односложно: «Терпимо. Всё окей».
Прошло восемь месяцев. Восемь месяцев жизни в режиме жесточайшей экономии и тупой, выматывающей надежды. И вот в субботу вечером, когда они с Олей пытались насладиться дешёвым вином и старой комедией, чтобы хоть на час забыться, зазвонил телефон. Звонил Павел. Заплетающимся языком он сказал:
— Игорь… Забирай её. Забирай завтра. Я… я больше не могу. Рая… у неё сдали нервы. Она уходит, если Мила останется ещё на день. Забирай, иначе Мила окажется в интернате.
Игорь остолбенел. В трубке послышался звон разбитой посуды, истошный, нечеловеческий крик Раисы: «Я не сиделка! Вы мне жизнь испоганили!».
Потом глухой удар и гудки.
Оля, увидев лицо мужа, выронила бокал. Красное вино растеклось по светлому ковру, как кровь.
— К… нам? — прошептала она. — Игорь, Вероника… У нее экзамены через месяц! У нас две комнаты! Мы же…
— НЕ КУДА БОЛЬШЕ! — закричал он, впервые за много лет повысив на жену голос. Он сжал кулаки, чувствуя, как закипает ярость — Пашка сдаётся! Они ничего не смогли, а теперь выкидывают её, как мусор! Нашу сестру!
На следующее утро они ехали к Павлу. Дождь стучал по крыше машины, словно отбивая похоронную дробь. Раиса открыла дверь и была безупречна: свежий маникюр, строгий брючный костюм, и ни намёка на вчерашнюю истерику. В гостиной, на продавленном диване, лежало нечто, едва напоминавшее Людмилу. Лицо осунулось, обвисло с одной стороны. Глаза, огромные, полные немого ужаса и стыда, метались по комнате. Они остановились на Игоре, и в них мелькнула искра узнавания и мольбы. Из перекошенного рта вытекала слюна. Воздух был тяжёлым, спёртым, с запахом лекарств и несвежего белья.
— Вот, тут всё, — сказала Раиса, указывая на два пластиковых пакета в прихожей. — Её вещи, список препаратов. Больше мы ничем помочь не можем. Реабилитация бесполезна. Врачи сказали, что состояние стабильно тяжёлое. Примите как есть.
Павел так и не появился.
Дорога домой была печальна. Людмила тихо хрипела на заднем сиденье. Оля, сидя впереди, рядом с мужем, смотрела в залитое дождём окно, и слёзы катились по её щекам. Игорь всей кожей чувствовал отчаяние жены.
Они отдали Людмиле свою спальню. Сами переселились в гостиную, поставив ширму. Первые дни были ужасны. Они не знали, как подступиться, как перевернуть взрослого человека, как сменить памперс, как накормить, когда каждый глоток воды мог вызвать аспирацию и пневмонию.
Оля, сжав волю в кулак, стала изучать форумы, смотреть видеоуроки по уходу за лежачими больными. Игорь работал ещё больше, но теперь каждый вечер, приходя домой, он часами растирал сестре онемевшие мышцы, разминал суставы, чтобы не образовались контрактуры.
Через неделю они нашли деньги и вызвали платного реабилитолога. Молодой, энергичный врач по имени Денис, осмотрев Людмилу, отшатнулся.
— Вы говорите, ей восемь месяцев оказывали «активную реабилитацию»? — спросил он с неподдельным изумлением. — У неё начинаются пролежни на крестце! Мышцы атрофированы, суставы закостенели! Никаких следов пассивной гимнастики! Её просто кормили и не давали умереть от сепсиса! Вы понимаете, что вам придётся начинать с минус десятого? Шансы… — он взглянул на вытянутые лица Игоря и Ольги и смягчился. — Шансы есть. Но это будет каторга. Для вас и для неё.
Это был момент, когда последние иллюзии рухнули. Все их деньги, их лишения, их вера в семью… Всё было ложью. Циничной, расчётливой, корыстной ложью.
— Всё, — сказала тогда Ольга. Её голос дрожал, но в нём не было ни капли сомнения. — Теперь она только наша и точка.
И началась их война. Война за каждое движение, за каждый новый звук. Оля научилась ставить уколы, делать капельницы. Она разговаривала с Людмилой, читала ей вслух, включала её любимые советские фильмы. Она принесла в комнату старый проигрыватель и пластинки с классикой, которую Мила так любила. Игорь смастерил над кроватью хитроумные поручни из водопроводных труб, чтобы сестра могла пытаться приподниматься.
И случилось первое чудо. Через три недели Людмила, которой Ольга вкладывала в руку обычную губку для мытья посуды, вдруг не уронила её. Пальцы, тонкие и бледные, слабо, но осознанно сжали поролон.
— Игорь! — закричала Ольга. — Смотри!
Они стояли, затаив дыхание, наблюдая, как сестра, стиснув зубы от невероятного усилия, медленно, миллиметр за миллиметром, поднимает руку с губкой на пять сантиметров над одеялом. Потом рука упала.
Именно в этот день, окрылённый, Игорь поехал в квартиру Людмилы. Мысль о сдаче жилья, которая приходила ему и раньше, теперь казалась не кощунством, а единственным разумным выходом. Нужны были деньги на профессионального массажиста, на специальный тренажёр. У него был ключ. Но когда он открыл дверь, его встретил запах свежего ремонта и громкая поп-музыка. Навстречу шла девушка лет двадцати пяти в спортивном костюме, с телефоном у уха.
— Алё? А, вы уже приехали за арендой? — бодро сказала она, затем взглянула на Игоря. — Ой. А вы кто?
— Я… брат хозяйки квартиры, — опешил Игорь, оглядывая свежепоклеенные обои и новую люстру.
— Ой, как странно. Хозяин тут Павел Сергеевич. Я у него снимаю уже полгода. Снимаю по договору, всё официально. Он говорил, что хозяйка, его сестра, тяжело больна и скоро… ну, в общем, он будет оформлять наследство. А пока сдаёт, а я ему исправно плачу. Вы, наверное, другой брат? Он говорил, что есть ещё один.
Игорь не помнил, как спустился по лестнице и оказался на улице. В висках стучало. Он набрал номер брата, и когда тот ответил, Игорь сказал всего три слова:
— Сквер у Заречной. Сейчас.
Павел пришёл через двадцать минут. Он будто постарел на десять лет. Одежда висела на нём, как на вешалке.
— Ты… сдаёшь квартиру Милы? — спросил Игорь без предисловий, подходя вплотную.
Павел опустил глаза и кивнул, едва заметно.
— А на что ушли деньги, которые мы тебе восемь месяцев слали? На «реабилитацию»? — голос Игоря начал свирепеть. — На новую иномарку Раиске? На шубу или отдых в Турции, пока моя сестра лежала в гов.не и молилась о смерти? Ты понимаешь, что ты сделал? Ты не просто украл, ты пытался её убить! Ты надеялся, что она сдохнет потихоньку, чтобы хапнуть её квартиру!
— Игорь, замолчи! — взвыл вдруг Павел. — Ты ничего не понимаешь! Рая… Она сказала, что это безнадёжно! Что Мила — овощ! Что мы просто выбрасываем деньги на ветер! Что нужно думать о будущем, о сыне, ему на квартиру копить! А эта квартира… она просто простаивает!
— ОВОЩ? — Игорь схватил брата за грудки, прижал к стволу старого клёна. — Она у меня ГУБКУ В РУКЕ ДЕРЖИТ! Она плачет, когда слышит Чайковского! Она пытается улыбнуться моей жене! ВЫ, ГАДЫ, ДАЖЕ НЕ ПОПЫТАЛИСЬ ЕЙ ПОМОЧЬ!
Он толкнул Павла от себя. Тот сполз по стволу на землю, закрыв лицо руками.
— Слушай, тварь, — прошипел Игорь, наклоняясь к брату. — Завтра же расторгаешь договор. Все деньги, что получил за аренду переводишь на мой счёт. И все наши деньги вернёшь, до копейки. Не будет денег, я иду в полицию с заявлением о мошенничестве и оставлении в беспомощном состоянии. Потом в опеку, чтобы они проверили, как ты собирался оформлять опекунство над «овощем». Я тебя и твою царицу в одночасье посажу. Или… — он сделал паузу, давая словам впитаться, — я тебя сам похороню в Сосновке, рядом с малиной, которую Мила сажала. Выбирай.
Павел, всхлипывая, кивал, повторяя: «Прости… Прости, Игорь… Это всё она…».
Дома Игорь, содрогаясь от злости, выложил всё Оле. Она слушала молча, гладя мужа по голове. Потом сказала:
— А мы… мы уже выиграли самое главное. Смотри.
Она подвела его к двери их бывшей спальни. В комнате, в лучах заходящего солнца, Людмила сидела в специальном кресле, которое Игорь недавно купил. перед ней был закреплен детский букварь. И сестра, концентрируясь всем своим существом, тыкала указательным пальцем левой руки в букву «М».
— М-м-м-ма… — выдавила она. Горловое, хриплое, но не мычание. Слово.
— Мама? — тихо подсказала Ольга.
Людмила покачала головой. Собралась с силами.
— М-м-ми…
Он не сдержался. Рыдая, как ребёнок, опустился перед креслом на колени и прижался лбом к коленям сестры. Её левая рука упала на его голову, пальцы слабо вцепились в волосы. Это была благодарность и любовь.
Их жизнь окончательно разделилась на «до» и «после», но теперь это «после» стало не черной дырой, а полем битвы, где они медленно, но верно отвоевывали клочки земли у болезни. Деньги от Павла стали поступать. Не сразу и не все, но он высылал суммы, которые заставляли его самого, видимо, затягивать пояс.
Раиса после скандала исчезла. Подала на развод и сбежала к сестре в другой город, бросив и Павла, и сына-студента Антона.
Паша стал приходить. Сначала раз в неделю, молча, с сумкой фруктов или лекарствами. Он стоял в дверях, не решаясь войти, пока Оля не сказала жестко: «Нечего в коридоре торчать, проходи или уходи».
Он проходил. Садился на стул в углу комнаты Людмилы и смотрел. Смотрел, как Оля терпеливо ставит сестре на ногу лангету, чтобы разрабатывать голеностоп. Смотрел, как Игорь, вернувшись с работы и засыпая на ходу, всё равно берет её правую, непослушную руку и начинает медленно, по памяти, повторять упражнения из комплекса. Смотрел на лицо сестры. Оно больше не было маской ужаса. Это было лицо человека, сосредоточенного на титаническом усилии. На лбу выступали капельки пота, когда она пыталась по команде логопеда высунуть язык и подержать его. «А-а-а-арбуз», — тянула она, и это «р» получалось гортанным, рычащим, но это было слово. Целое, осмысленное слово.
Однажды Паша, наблюдая, как Людмила в течение десяти минут пытается сама поднести к губам чашку-непроливайку, а Ольга лишь страхует её руку, не делая ничего за неё, не выдержал. Его плечи задрожали. Он вышел в коридор, прижался лбом к прохладной стене. Игорь вышел следом, постоял рядом, глядя куда-то поверх его головы.
— Она… она не овощ, — прохрипел Павел, вытирая лицо рукавом.
— А ты что думал? — холодно бросил Игорь, не глядя на брата.
— Я… я думал то, что мне Рая сказала. Что мозг мёртв, что это просто тело. Рая говорила, что врачи в приватном разговоре намекнули… А я… я просто не смог посмотреть правде в глаза. Мне было страшно. Страшно этой… этой каторги. И я позволил…
— Ты позволил жене превратить тебя в тварь, — закончил за него Игорь. — Деньги можешь не отдавать до конца. Мне они уже не нужны так остро. Но ты знай, что каждый рубль, который ты нам не вернул, это гвоздь в твой собственный гроб. Ты будешь помнить об этом всегда. Когда будешь смотреть в глаза Антону, когда будешь смотреть в зеркало.
Павел кивнул, не в силах ничего сказать. С тех пор его визиты стали иметь смысл. Он не просто приносил продукты, а оставался на субботу и воскресенье, становясь сиделкой. Он учился у Ольги премудростям ухода: как безопасно пересадить с кровати в кресло, как приготовить высокобелковое пюре, как сделать самый простой массаж спины. Он был неуклюж, путал всё, но он старался. И главное — он начал разговаривать с сестрой. Не с овощем, а с сестрой. Рассказывал о работе, о сыне, о каких-то смешных случаях. И однажды Людмила, слушая его рассказ, вдруг издала странный звук. Это был хриплый, булькающий, но совершенно отчетливый смех. Павел замолчал, глаза его округлились. Потом он снова начал рассказывать, уже намеренно пытаясь рассмешить её.
Шло время. Через год и три месяца после того дня, когда её привезли полумёртвой, Мила впервые встала на ноги между параллельными брусьями, которые Игорь сварил и установил в гостиной. Вся её правая сторона была нагружена лангетами и ортезами, левая нога дрожала от напряжения, лицо было перекошено в гримасе нечеловеческого усилия. Она простояла сорок семь секунд. Оля отсчитывала их вслух. На сорок восьмой секунде ноги подкосились, и Игорь с Павлом, дежурившие по бокам, мягко подхватили её и усадили в кресло. Она была мокрая от пота, дышала, как загнанная лошадь, но в её глазах горел триумфальный огонь солдата, взявшего неприступную высоту.
— Молодец, сестрёнка, — хрипло сказал Павел, вытирая ей лоб полотенцем. — Просто молодец.
В этот вечер, после того как Людмилу уложили спать, они втроем — Игорь, Ольга и Павел — сидели на кухне, пили чай.
— Я продаю свою машину, — вдруг сказал Павел, не глядя ни на кого. — И вношу последнюю часть долга. И… я поговорил с юристом. Хочу отказаться от своей доли в даче в Сосновке. Всю свою треть в пользу Милы. Пусть всё будет её, официально.
Игорь поднял на него глаза.
— Что, совесть заела?
— Чтобы было правильно, — тихо ответил Павел. — И чтобы я… мог как-то смотреть ей в глаза дальше. Она, может, и простила. Я себя — нет.
Ольга вздохнула, налила ему ещё чаю.
— Делай, как знаешь.
Через два месяца Люда попросила Павла отвезти её к нотариусу. Вечером, за ужином, когда за столом собрались все, включая Веронику и приехавшего на выходные Антона (сына Павла, который, к удивлению всех, не отвернулся от отца, а, наоборот, стал чаще бывать и помогать), Людмила откашлянулась, привлекая внимание.
— Я… составила завещание, — сказала она медленно, выговаривая каждый слог. Все замерли. — Всё… что у меня есть. Квартира. Дача. Я завещала… Веронике и Антону. Пополам.
В кухне повисла тишина. Игорь открыл рот, чтобы запротестовать, но она подняла руку, останавливая его.
— Молчи, Игорь. Вы… с Олей… мне жизнь вернули. Вы отдали мне… себя. Всю свою жизнь. А это… — она кивнула на папку, — это просто… кирпичи и доски. Пусть будут у молодых. У них… будущее.
Она перевела взгляд на Павла, который сидел, низко опустив голову.
— Паша… ты был слабым. Но ты… вернулся и ты мой брат. И… я не забыла… как ты в детстве… голубей спасал. Помнишь?
Павел кивнул, не в силах вымолвить ни слова.
— Вот и всё, — выдохнула Людмила, и на её перекошенном лице расплылась улыбка. Несимметричная, кривая, но самая настоящая улыбка. — Теперь… всё по-честному.
Игорь посмотрел на жену. Ольга улыбалась сквозь слезы, одной рукой обнимая за плечи дочь. Он обвёл взглядом это кухонное застолье: сестра, которая выжила и осталась человеком. Брат, который сломался, но нашел в себе силы собрать осколки. Их дети, глядящие на них с уважением. И его Оля. Его тихая, несгибаемая Оля, которая оказалась сильнее всех их, мужчин, вместе взятых.
За окном стемнело окончательно, в окне зажглись отражения теплого кухонного света, за которыми была холодная осенняя ночь. Но здесь, за этим столом, было тепло. И это тепло они создали сами.