Звонок раздался в половине седьмого утра. Я как раз намазывала Дашке бутерброд с маслом — она у меня без масла хлеб не ест, даже если сверху колбаса, вот такой бзик. Телефон завибрировал на столе, экран высветил «Галина Петровна», и у меня привычно ёкнуло под ложечкой. Три месяца как развелись с Андреем, а рефлекс никуда не делся.
— Алло?
— Марина, ты когда приедешь? — голос свекрови звучал так, будто мы вчера расстались на полуслове и она просто продолжает разговор. — У меня занавески снять надо, постирать. И холодильник разморозить. И вообще, я борщ хочу нормальный, а не эту бурду из кулинарии.
Я молча смотрела на Дашкин бутерброд. Масло начало подтаивать.
— Галина Петровна, — сказала я очень спокойно, хотя внутри уже что-то начало закипать. — Мы с Андреем в разводе.. Три месяца.
— И что? — искренне удивилась она. — Ты же всё равно в ту сторону ездишь, у тебя работа рядом.
Работа у меня была в сорока минутах от её дома. Не то чтобы «рядом». Но Галина Петровна всегда отличалась своеобразной географией — для неё весь город делился на «близко от меня» и «далеко от меня».
— Мам, ты чего застыла? — Дашка дёрнула меня за рукав. — Я опаздываю.
Я сунула ей бутерброд, показала жестом «подожди» и вышла в коридор.
— Галина Петровна, я больше не ваша невестка. Я вам ничего не должна.
Тишина в трубке была такая, что я даже проверила — не сбросился ли звонок. Не сбросился. Свекровь просто переваривала информацию. Потом сказала — медленно, с расстановкой, как умственно отсталому ребёнку объясняют:
— Марина. Я пятнадцать лет тебя терпела. Пятнадцать лет ты жила в моей квартире. Ела мою еду. Пользовалась моей стиральной машиной.
Ага. Её квартирой. Коммуналка в хрущёвке, где мы с Андреем ютились в одной комнате, а Галина Петровна — в другой. Её едой — это она про пельмени, которые я же и покупала, потому что Андрей вечно забывал, а свекровь из принципа не ходила в магазин, «ноги больные». Её стиральной машиной — подарок моих родителей на нашу с Андреем свадьбу, между прочим. Но я промолчала. Привычка.
— Приезжай в субботу, — подытожила Галина Петровна. — К десяти. И сырников привези, я по твоим сырникам соскучилась.
И сбросила.
Я стояла в коридоре и смотрела на телефон. За спиной Дашка грохотала портфелем, искала сменку, которая, как обычно, лежала не там, где она её оставила. Обычное утро. Обычный звонок бывшей свекрови.
Только вот я уже не была обычной Мариной. Той, которая пятнадцать лет кивала и делала. Которая ездила к Галине Петровне каждую субботу — мыть полы, готовить на неделю, выслушивать, как я неправильно воспитываю ребёнка и как Андрюша заслуживал лучшего. Которая однажды приехала с температурой тридцать восемь и всё равно драила ей ванную, потому что «ну ты же уже здесь, не зря же ехала».
Эта Марина развелась. Эта Марина полгода копила на съёмную однушку и вывезла вещи, пока Андрей был в командировке. Эта Марина была другая.
Но привычки — штука страшная. В субботу я проснулась в семь утра и машинально начала думать, где взять творог для сырников. Потом вспомнила. Легла обратно. Дашка мирно сопела в соседней комнате — у неё теперь была своя комната, впервые в жизни, пусть крошечная, но своя.
Телефон зазвонил в десять пятнадцать.
— Ты где? — голос Галины Петровны был ледяным.
— Дома.
— Я тебя жду. Занавески сами себя не снимут.
—— Галина Петровна, — я села на кровать. — Я вам вчера сказала. Я больше не ваша невестка.
— Марина, не строй из себя. Андрюша, может, и погорячился, но ты же понимаешь, что это временно. Вы помиритесь. А пока ты всё равно должна...
— Андрей женится, — перебила я. — В следующем месяце. Он вам не сказал?
Тишина.
Я знала, что не сказал. Андрей вообще не любил сложные разговоры. Он и мне про Свету сообщил — ну, не то чтобы сообщил. Я сама увидела переписку. Типа случайно. Ладно, подсмотрела. Но это уже неважно.
— Что за «женится» вообще? — выдавила Галина Петровна.
— То и есть. Света её зовут. Ей двадцать восемь. Работает в его фирме. Вы познакомитесь.
— Какая ещё Света? Марина, ты что выдумываешь?
Я вздохнула. Вот объясняй теперь. Хотя — а почему это я должна объяснять? Это пусть её драгоценный Андрюша объясняет. Почему он за полгода до развода завёл молоденькую себе. Почему врал всем, включая маму. Почему, когда я подала на расторжение брака, он даже не пытался меня удержать — просто облегчённо выдохнул, как будто камень с души свалился.
— Спросите у сына, — сказала я. — Всего хорошего, Галина Петровна.
И сбросила.
Руки тряслись. Дашка заглянула в комнату, сонная, в своей дурацкой пижаме с единорогами.
— Баба Галя звонила?
— Угу.
— Мы к ней поедем?
— Нет.
Дашка кивнула и ушла. Она не любила бабу Галю. Вернее, любила, конечно: та же всё‑таки родная бабушка, конфеты привозила иногда, но ездить к ней не любила. Потому что там нельзя шуметь, нельзя трогать хрустальных слоников на полке, нельзя включать телевизор громко, и вообще много чего нельзя.
Галина Петровна перезвонила через два часа. Голос был другим — не ледяным, а каким-то растерянным.
— Марина. Я поговорила с Андреем.
— Угу.
— Он сказал... он сказал, это серьёзно. Что он... что она...
Я молчала. Ждала.
— Почему ты мне не сказала раньше?
Я чуть не засмеялась. Да потому что это не моё дело — сообщать ей новости про её сына. Потому что она мне пятнадцать лет говорила, что я недостаточно хороша для Андрюши, а теперь пусть радуется — он нашёл ту, которая, по её мнению, вполне хороша.
— Это не моя история, — сказала я. — Это ваша с Андреем.
— Но она молодая совсем. Двадцать восемь. Она же не будет... она не умеет...
И тут я поняла, к чему она клонит. Светочка молодая. Светочка, наверное, не умеет варить борщ. Не будет ездить каждую субботу драить полы. Не станет выслушивать про больные ноги и про то, что «молодёжь нынче не та».
Светочка — не я.
— Галина Петровна, — сказала я медленно. — Вам придётся как-то с этим справиться. Я больше не ваша невестка. И даже если Андрей женится на Свете — это будет их с вами дело. Их отношения.
— Но ты же можешь просто... ну, иногда заезжать. По старой памяти. Мне же тяжело одной. Ноги болят.
Ноги у неё болели избирательно. В поликлинику дойти — болят. В церковь на Пасху — не болят. К соседке посплетничать — не болят. На рынок за свежей клубникой — тоже как-то умудрялась.
— Нет, — сказала я.
— Что — нет?
— Нет, я не буду заезжать. Ни по старой памяти, ни по какой другой. Пусть вам моет новая жена вашего сына.
Сказала — и сама удивилась. Голос был ровный, спокойный. Никакой истерики. Никаких криков. Просто констатация факта.
Галина Петровна молчала. Я слышала её дыхание в трубке — тяжёлое, сбивчивое. Может, расплакалась. А может, просто не знала, что сказать.
— Марина, ты же понимаешь, что это свинство, — только и выдавила она. — После всего, что я для тебя сделала...
Что она для меня сделала? Жила в соседней комнате и каждый день напоминала, что мы у неё «на шее»? Критиковала каждое моё блюдо? Учила меня воспитывать ребёнка, хотя своего единственного сына вырастила инфантилом, который в сорок два года не умеет постирать себе носки?
Я могла бы всё это сказать. Раньше бы не сказала — проглотила, покивала, извинилась. Но сейчас...
— Галина Петровна, — сказала я. — Вы хороший человек. По-своему. Но мы с вами больше не родственники. Дашка — ваша внучка, и если вы хотите с ней видеться, я не против. Но я вам больше ничего не должна. Ничего.
И сбросила.
Дашка сидела на кухне и делала вид, что читает книжку. Уши у неё были красные — всё слышала, похоже.
— Мам, — сказала она, не поднимая глаз. — А это вообще нормально? Ну, так с бабушкой разговаривать?
Я села за стол напротив неё. Налила себе чай из остывшего чайника. Пила я его или нет — не помню.
— Наверное, не очень вежливо, — призналась я. — Но иногда... иногда надо быть невежливой. Иначе так и будешь всю жизнь чужие занавески снимать.
Дашка кивнула. Кажется, поняла.
Телефон больше не звонил. Ни в тот день, ни на следующий. Через неделю Андрей написал сухое сообщение: «Мама обижена. Можешь хотя бы извиниться?» Я не ответила.
В субботу мы с Дашкой пошли в парк. Потом ели мороженое на лавочке, хотя был ноябрь и было холодно. Потом смотрели дома кино — какой-то мультик, который Дашка обожает.
Занавески у Галины Петровны так и висели, наверное. Пыльные.
А мне было всё равно.