Через девять месяцев после того дня она мне позвонила. Рыдала в трубку так, что слова были неразборчивы. Я слушала, прижав телефон к уху, и смотрела на свой подоконник. Там, в горшке с фикусом, лежал один-единственный осколок — волнистый, с крохотным фрагментом позолоты. От той самой чашки.
— Лид… Лидочка… — выдохнула она, захлёбываясь. — Он… его… везде! В интернете! Его фамилия в этом… в этом списке! Как он мог?!
Я не сказала «я же предупреждала». Не сказала «сама виновата». Я просто дышала в трубку, пока её рыдания не сменились тишиной. А потом положила телефон на стол. И впервые за долгие годы вздохнула полной грудью. Свободно. Горько. Окончательно.
Все началось не со скандала. Все началось с тишины.
Тишины в нашей с Максимом квартире по ночам. Не той, уютной, а тягучей, густой, как холодеющий кисель. Мы перестали разговаривать не на бытовые темы. А потом и на бытовые тоже. Он уткнулся в телефон, я — в потолок. Проблему мы обсуждали ровно три раза за пять лет. После третьего визита к врачу, который развёл руками и сказал «идиопатическое бесплодие», Максим потрепал меня по плечу:
— Ничего, справимся. Главное — вместе.
Главное — вместе. Эта фраза стала гвоздём, на который я вешала все надежды. Пока не стало ясно, что гвоздь этот вбит в трухлявую стену.
Свекровь, Виолетта Семёновна, о проблеме узнала сразу. Вернее, мы ей сообщили, наивно надеясь на поддержку. Её реакцию я помню в мельчайших деталях. Мы сидели в её гостиной, где каждый предмет был на своём, раз и навсегда определённом месте. Ваза с ручной росписью — строго по центру серванта. Кукла в бальном платье за стеклом — под углом ровно сорок пять градусов к зрителю. Сама Виолетта Семёновна — в кресле с прямой спинкой, будто приросла к ней позвоночником.
Она не заплакала. Не вздохнула. Она замерла, а потом её взгляд, холодный и оценивающий, как у ревизора на фабрике, медленно пополз по мне — от макушки до коленок.
— Значит, так, — произнесла она отчётливо. — Значит, в тебе брак.
— Мама, — начал Максим.
— Молчи, — отрезала она, не глядя на него. — Медицина сейчас развитая. Будешь лечиться. Процедуры, уколы. Деньги не проблема. Я помогу.
«Брак». Это слово повисло в воздухе, как ядовитый газ. Я почувствовала, как сжимается всё внутри. Я не брак. Я — Лидия. Учительница русского языка в обычной школе, женщина, которая любит запах книг и знает наизусть -«Евгения Онегина». Но в её вселенной, выстроенной из хрупкого, безупречного фарфора, я оказалась изделием с трещиной.
— Спасибо, — выдавила я. — Но мы…
— «Но» ничего, — она подняла руку, и на миг я увидела на её пальцах невидимые следы краски и глазури. Руки художницы по фарфору, создающей идеальные миры. — Ты теперь часть нашей семьи. И наша семья должна быть полной. Понятно?
Это было не предложение. Это был приговор с отсрочкой.
С этого дня моя жизнь превратилась в долгий, изматывающий квест по исправлению «брака». Виолетта Семёновна не просто помогала деньгами. Она контролировала. Каждую сдачу анализов, каждый визит к новому специалисту, которого находила сама — «проверенного, лучшего». Она вручала мне конверты с наличными с таким видом, будто передаёт тайную миссию. А потом требовала отчёта. Детального. Максим в эти походы по врачам не ходил. «У меня проект горит», — говорил он. Или: «Мама с тобой, ей виднее».
Я коллекционировала бумажки: результаты УЗИ, графики базальной температуры, заключения с печатями. Моя мнительность, и до того развитая, расцвела пышным цветом. Я выискивала в каждом слове врача скрытый смысл, в каждом анализе — намёк на надежду. И одновременно ненавидела себя за эту слабость, за эту жадность до любого клочка бумаги, который мог стать волшебным билетом в нормальную жизнь.
А Виолетта Семёновна коллекционировала мои неудачи.
— Опять отрицательный? — спрашивала она, когда я, подавленная, приезжала к ней после очередной попытки ЭКО. Не «как ты себя чувствуешь?», а сразу — «опять». — Странно. Доктор Светлов такая высокая статистика. Наверное, ты что-то не так сделала. Не туда поставила укол? Или нервы?
Она говорила это, поправляя идеально гладкую причёску, и её взгляд скользил по мне, будто выискивая новые сколы.
Однажды, после особенно тяжёлой процедуры, я разрыдалась у неё на кухне. Не от физической боли — от бессилия.
— Я больше не могу, — прошептала я. — Это унизительно. Я превратилась в ходячую медицинскую карту.
Виолетта Семёновна поставила передо мной чашку чая. Фарфоровую, тонкую, с витиеватой золотой каймой. Её собственную работу.
— Выпей. Успокойся. Унизительно — это сдаваться, — сказала она ледяным тоном. — Ты думаешь о себе. А подумай о Максиме. О нашей фамилии. У нас в роду всегда были дети. Всегда. Мы не можем прервать эту линию из-за чьей-то… слабости.
Я посмотрела на чашку. Такую красивую и такую холодную. И поняла, что для неё я — не человек. Я — функция. Инкубатор для продолжения её идеальной фарфоровой династии. А раз не справляюсь, то и ценность моя стремится к нулю.
Максим… Максим становился призраком. Он всё позже задерживался на работе. Говорил, что дела, новый контракт, надо «впахивать». А когда был дома, отгораживался наушниками или экраном ноутбука. Наши редкие попытки поговорить заканчивались одинаково:
— Давай не будем об этом. Мама всё берёт под контроль, ей виднее.
— Но это НАША жизнь, Макс! — пыталась я возразить.
— А она нам помогает! — огрызался он. — Ты хочешь отказаться от её помощи? Сама посчитай, сколько всё это стоит!
Он боялся. Боялся её. Боялся разочаровать ту, что создала для него идеальный мир, где он — золотой мальчик, успешный архитектор (она всем представляла его именно так, хотя он был рядовым проектировщиком в муниципальной конторе). И его страх был липче и страшнее свекровиных упрёков.
Спасение пришло оттуда, откуда не ждала. От моей лучшей подруги, Кати. Мы дружили с института, но последний год виделись редко — я была погружена в свой бесконечный медицинский ад, а она… у неё были свои проблемы.
Мы встретились в кафе, и я, как заведённая, начала было своё: анализы, гормоны, пустые надежды. Катя молча слушала, крутя в пальцах бумажную соломинку. А потом перебила:
— Лид, хватит. Остановись. У меня для тебя новость. Неприятная.
— Что такое? — я насторожилась. У Кати был усталый, потрёпанный вид.
— Я беременна. На пятом месяце.
Я остолбенела. Катя не была замужем, о серьёзных отношениях я от неё не слышала.
— Это… поздравляю? — неуверенно выдавила я.
— Не спеши. Отец ребёнка… — она сделала глубокий вдох. — Максим.
В кафе на секунду пропал звук. Шум голосов, звяканье посуды — всё слилось в сплошной гул в ушах. Я уставилась на неё, не веря.
— Что?
— Мы встречались. Год назад. Ты тогда как раз на первую стимуляцию ложилась, помнишь? Он сказал, что ему тяжело, что ты вся в своих процедурах, что ему не хватает тепла… — Катя говорила быстро, не глядя мне в глаза. — Это длилось три месяца. Потом я поняла, что он и не собирался ничего менять. Что ты для него — законная жена, «фундамент», а я — так, развлечение. Мы поругались, я ушла. А через пару месяцев узнала, что беременна.
Я сидела, онемев. В голове стучала одна мысль: Он. С ней. В то самое время, когда я лежала в больнице после неудачной попытки, истекая кровью и надеждой.
— Почему молчала? — наконец прошептала я.
— Сначала хотела сделать аборт. Не решилась. Потом хотела сказать тебе. Боялась, что не поверишь, что разрушу твою семью… А теперь поняла, что скрывать уже нельзя. И не только из-за тебя. Он, Лид, — она вытащила из сумки сложенный лист. — Он, когда узнал, предложил деньги. Чтобы я «сама всё решила». Я отказалась. Потом он начал увиливать. Говорил, что это не его ребёнок. Я подала на алименты. Суд уже был. Решение — в мою пользу. А он… — она ткнула пальцем в бумагу. — Он не платит. Уже три месяца. Скрывается. Юрист говорит, скоро передадут приставам, и его внесут в чёрный список. Публичный.
Я взяла лист дрожащими руками. Судебное решение. ФИО ответчика: Максим Викторович Громов. Моим мужем. Требование: алименты на содержание несовершеннолетнего. Сумма. Печать. Всё настоящее. Жестоко настоящее.
— Зачем ты мне это показываешь? — спросила я глухо.
— Потому что ты моя подруга. И потому что ты должна это знать, — Катя накрыла мою руку своей. — Ты мучаешься из-за того, что не можешь родить ему ребёнка. А он уже давно его завёл на стороне. И даже платить за него не хочет. Какой из него отец? Какой из него муж?
В тот вечер я не плакала. Я сидела у себя на кухне, одна (Максим снова «задержался»), и смотрела на этот листок. И на чашку, ту самую, фарфоровую, от свекрови. Они стояли рядом на столе. Два документа. Один — о моей «неполноценности». Другой — о его подлости.
И во мне что-то переключилось. Мнительность, годами глодавшая меня, вдруг обернулась другой стороной. Она потребовала доказательств. Больше доказательств. Я стала собирать их, как раньше собирала медицинские справки. Только теперь это была коллекция предательства.
Я проверила его телефон, когда он спал. Нашла переписку с Катей, старую, но не удалённую до конца. Нашёл его возмущённые сообщения другу в телеграме: «Влетел по полной, стерва какая-то, думала, на алиментах разбогатеть». Узнала, что «горящие проекты» — это часто посиделки с друзьями в баре. Я копировала. Сохраняла. Складывала в отдельную папку на облачном диске, пароль от которого знала только я.
Я не конфrontировала его сразу. Во мне говорила уже не обиженная жена, а что-то холодное, расчётливое. Я ждала. Я хотела понять, насколько глубоко он погряз во лжи. И насколько его мать в ней замешана.
Ответ пришёл сам, через неделю.
Виолетта Семёновна позвонила и приказала приехать. «Срочно. Надо обсудить твоё следующее лечение. Нашла уникального специалиста из Питера».
Когда я вошла в её квартиру, атмосфера была иной. Не деловая, не холодно-сочувствующая. Агрессивная. Она стояла посреди гостиной, и её идеальная причёска была чуть растрёпана, как будто она несколько раз проводила по ней рукой.
— Садись, — бросила она, не предлагая чая.
Я села на краешек дивана.
— Мама, что случилось?
— Случилось то, что ты ничего не скрываешь! — выпалила она, и её голос, обычно такой размеренный, задрожал от гнева. — Я всё знаю! Про эту… эту твою подружку! Катьку!
У меня ёкнуло сердце. Она знает.
— О чём вы? — попыталась я сделать невинное лицо.
— Не притворяйся! Максим всё рассказал! Что она его преследует, клевещет, вымогает деньги! И что ты, вместо того чтобы встать на сторону мужа, встречаешься с этой стервой и бог знает что с ней обсуждаешь!
Значит, так. Он рассказал ей свою версию. Версию невинной жертвы и алчной соблазнительницы. И, разумеется, умолчал о ребёнке.
— Мама, там не всё так просто, — начала я осторожно. — Катя не вымогает. У неё есть решение суда…
— Какой суд?! — она всплеснула руками. — Какой суд может быть, если он не отец? Он же тебе сказал — это не его ребёнок! Она его подставила! А ты веришь первой встречной, а не собственному мужу! Ты разрушаешь семью!
Она кричала. Её лицо, обычно безупречно матовое, покрылось красными пятнами. В её глазах горел не просто гнев. Горел ужас. Ужас перед тем, что её идеальная картина мира дала трещину. Что её золотой мальчик может быть хоть в чём-то не идеален. И эту трещину она видела во мне. Я была живым укором, напоминанием о том, что её сын — не тот, за кого она его выдает.
— Я не разрушаю семью, — сказала я тихо, но твёрдо. — Я пытаюсь понять правду. И правда в том, что у Максима есть обязательства. Юридические. И моральные.
— Какие ещё моральные обязательства перед шлюхой?! — выкрикнула она. И тут же спохватилась, заткнула рот ладонью, будто выпустила на волю неприличное слово. Но было поздно. Маска спала.
Я встала.
— Я поеду. Нам всем нужно успокоиться.
— Ты никуда не поедешь! — она шагнула ко мне, блокируя путь к двери. — Ты сейчас же позвони этой… этой твари и откажешься от своих слов! Скажешь, что она врёт! И больше никогда с ней не увидишься! Иначе…
— Иначе что? — мой голос прозвучал странно спокойно.
— Иначе я не смогу тебя считать своей невесткой! — прошипела она. — Ты либо с нами, либо против нас! И если ты против, то у тебя нет здесь места! Ни в этой семье, ни в этой квартире! Поняла? Максим на моей стороне! Он выгонит тебя, как щенка!
Я посмотрела на неё. На эту женщину, которая годами лепила из меня и из своего сына фарфоровые фигурки для своей идеальной коллекции. И которая готова была разбить любую фигурку, лишь бы коллекция оставалась безупречной на вид.
— Хорошо, — сказала я. — Я поняла.
И ушла. Не хлопнув дверью.
Дома меня ждал Максим. Он ходил из угла в угол, лицо перекошено.
— Ты что, маме нажаловалась? — набросился он, не дав мне снять пальто.
— Она сама всё знает. Твою версию, — ответила я, вешая пальто на вешалку.
— И что ты ей наговорила? Она в истерике! Говорит, ты её оскорбила!
— Я сказала, что у тебя есть юридические обязательства. Это правда.
— Это не мои обязательства! — закричал он. — Это ловушка! Ты должна быть на моей стороне! Ты моя жена!
Впервые за долгое время я посмотрела на него прямо. Не как на мужа, а как на постороннего человека. И увидела мальчишку, испуганного, что мама узнает, как он разбил вазу.
— Я была на твоей стороне пять лет, Макс, — сказала я без эмоций. — Пока ты прятался за моей спиной и за спиной своей матери. Пока ты изменял мне с моей лучшей подругой. Пока ты отказывался от собственного ребёнка. На какой стороне ты был?
Он остолбенел. Покраснел. Потом побледнел.
— Она… она тебе наврала…
— У меня есть решение суда, Максим. И переписка. И свидетельства. Хочешь, покажу? Или позвоним Кате прямо сейчас и спросим, как ты предлагал ей «самой всё решить» за сто тысяч?
Он отступил на шаг, будто его ударили. Его уверенность, его напускная ярость — всё сдулось, как проколотый шарик. В глазах остался только страх.
— Лида… послушай… это всё ошибка… Я люблю тебя… Мы…
— Не надо, — я подняла руку. — Ничего не надо. Я уезжаю.
— Куда?!
— Пока не знаю. К Кате. В гостиницу. Неважно. Мне нужно побыть одной.
Он попытался схватить меня за руку, но я отшатнулась.
— Ты не можешь просто так уйти! Это наша квартира!
— Она записана на твою маму, — напомнила я ему. Это была ещё одна горькая пилюля, которую я проглотила годами раньше. «Так надёжнее, дети», — говорила Виолетта Семёновна. Теперь я понимала — так контролируемое.
Я пошла в спальню, вытащила из шкафа дорожную сумку и стала её собирать. Бельё. Косметичка. Папку с документами. Ноутбук. Максим стоял в дверях и смотрел. Он не пытался больше что-то сказать. Он просто смотрел, как уходит его привычная жизнь.
Я уехала к Кате. У неё была небольшая квартирка, она пустила меня без раздумий. Первую ночь я не спала. Слушала, как за стеной храпит её отец, и думала. Не о Максиме. О себе. Что я буду делать? Где жить? Работа в школе — не самое денежное место, а копить я не умела, все сбережения ушли на «лечение». Я чувствовала себя выброшенной за борт.
Утром Катя, видя моё состояние, сказала:
— Останься у меня. Пока не встанешь на ноги. Места хватит.
Я осталась. Устроила себе неделю тишины. Не отвечала на звонки Максима (он звонил первые два дня, потом перестал). Игнорировала сообщения от Виолетты Семёновны. Они были в одном духе: «Опомнись», «Вернись», «Мы всё простим, если ты одумаешься».
Они думали, что я сломлена. Что я, как та фарфоровая чашка, треснула и жду, чтобы меня склеили. Они не знали, что внутри у меня уже вызревал новый слой. Крепкий, как сталь. И горький, как полынь.
Через неделю я поехала в нашу квартиру за остальными вещами. Договорилась с Максимом, что он будет на работе. Я хотела сделать это быстро и без свидетелей.
Не получилось.
Когда я поднялась на свой этач, у двери в квартиру стояла Виолетта Семёновна. И не одна. Рядом с ней, на лестничной площадке, были свалены в бесформенную кучу мои вещи: коробки с книгами, папки с конспектами, одежда в чёрных мешках для мусора. Моя коллекция кукол из разных стран, которую я собирала с детства, валялась на грязном полу, одна фарфоровая головка была отломана.
Я остановилась, не веря своим глазам.
— Забирай своё барахло, — холодно сказала свекровь. — И уматывай отсюда. Навсегда.
— Что… что это? — прошептала я.
— Это — твой выход, — она сделала шаг вперёд. Её лицо было искажено холодной ненавистью. — Ты думала, можешь шантажировать нас своими сплетнями? Можешь ставить ультиматумы моему сыну? Нет, милочка. В нашей семье таких не держат. Максим всё понял. Он сломался из-за тебя, плакал! Но я ему открыла глаза. Открыла, какая ты на самом деле. Злая, мстительная… бесплодная!
Последнее слово она выкрикнула так громко, что, казалось, задрожали стены. Дверь напротив приоткрылась, в щель мелькнуло испуганное лицо соседки.
— Уходи, бесплодная! — продолжала орать Виолетта Семёновна, уже не сдерживаясь. Она указывала пальцем на меня, потом на свою грудь. — Ты не можешь дать ему ребёнка, а теперь ещё и семью разрушить решила?! Своими лживыми историями?! Да чтобы твоя нога здесь больше никогда не стояла! Чтоб духу твоего тут не было!
Я стояла и смотрела, как моя жизнь, аккуратно упакованная в коробки, валяется в пыли на общем переходе. Как мои самые дорогие вещи — книги, подаренные родителями, альбом с фотографиями, — топчут ногами. Не буквально, но метафорически. Её слова били по лицу, как пощёчины. «Бесплодная». Это слово звучало как приговор, как клеймо, как окончательный вердикт о моей ненужности.
И в тот самый момент, когда казалось, что я должна расплакаться, упасть на колени или броситься на неё с кулаками, во мне включился какой-то иной режим. Тихий. Бесшумный. Я медленно подошла к куче своих вещей. Нашла среди них большую сумку-тележку. И начала, не торопясь, спокойно, укладывать в неё то, что было дорого именно мне. Книги. Фотографии. Ту самую коллекцию кукол, бережно поднимая отломанную головку.
— Ты что, не слышишь?! — зашипела свекровь, видя, что её спектакль не производит нужного эффекта. — Убирайся!
Я закончила упаковывать, застегнула молнию на сумке. Потом подняла голову и посмотрела ей прямо в глаза. Без слёз. Без ненависти. С пустотой.
— Вы ошибаетесь, Виолетта Семёновна, — сказала я так тихо, что она наклонилась, чтобы расслышать. — Бесплодна — не я. Бесплодна — ваша идеальная картина мира. И она уже треснула. А вы даже не услышали, как это произошло.
Я развернулась и потащила сумку к лифту. Сзади раздался её истошный крик:
— Никогда не возвращайся! Ты нам не нужна! Ты НИКОМУ не нужна!
Дверь лифта закрылась, заглушая её голос.
Я вернулась к Кате. И на этот раз не плакала. Я села за стол, открыла ноутбук и начала действовать.
Первым делом — жильё. Благодаря Кате, я узнала о социальной программе для педагогов — субсидированной аренде служебного жилья. Очередь, бумаги, ожидание. По правилам — минимум месяц. Я подала документы. Параллельно пошла на курсы повышения квалификации, чтобы получить надбавку.
Второе — развод. Я нашла юриста через профсоюз учителей. Молодую женщину, которая специализировалась на «семейных делах с характером». Мы встретились.
— Алименты на супругу вам не светят, — честно сказала она, просматривая мои документы. — Нетрудоспособности нет, ребёнка нет. А вот раздел имущества… Квартира в собственности свекрови?
— Да.
— Тогда и делить нечего. Прописка у вас там была?
— Была временная.
— Значит, и выселять вас формально не могут, но раз вы выехали добровольно… — она пожала плечами. — Из совместно нажитого что-то есть?
Машина — записана на Максима, куплена до брака. Мебель — большей частью её. Счета, вклады… Я всегда доверяла Максиму вести финансы. Оказалось, кроме небольшой суммы на общей карте, ничего и нет. Всё остальное он, видимо, держал на счетах, о которых я не знала.
— Будем запрашивать через суд выписки по его счетам за последние три года, — сказала юрист. — Это время. И нет гарантии, что там что-то найдём. Он мог обналичивать.
Я понимала, что большой финансовой победы не будет. Но мне было нужно не это. Мне нужно было юридическое завершение. Чистый лист.
— Подавайте на развод, — сказала я. — По статье «непримиримые разногласия». И включите в иск требование о разделе того, что найдётся. И взыскании судебных издержек.
— А моральный вред?
Я покачала головой.
— Не надо. Это долго, муторно и трудно доказуемо. Мне нужно просто развязаться.
Третье, самое главное — я замолчала. Обо всём. О решении суда по алиментам Кате. О том, что Максим не платит. Я не звонила Виолетте Семёновне, не писала Максиму с угрозами «всё расскажу маме». Я просто ждала. Потому что знала — правда имеет свойство всплывать. Особенно та, которую так яростно пытаются заткнуть.
Я устроилась на вторую работу — репетитором. Вечерами помогала школьникам подтянуть русский. Днём — вела уроки. Ночью — иногда плакала. От усталости. От обиды. Но слёзы эти были другими. Они не разъедали душу, а очищали её. Я вставала утром, смотрела в зеркало на свою опухшее лицо и говорила: «Ничего. Прорвёмся».
Катя родила девочку. Я была у неё в роддоме. Держала этот крошечный, тёплый комочек на руках и чувствовала не зависть, а щемящую нежность. И горечь. Это мог бы быть мой ребёнок. Наш с Максимом. Если бы всё сложилось иначе. Но теперь это был её ребёнок. И его отец даже не поинтересовался, как прошли роды.
— Приставы начали активничать, — сказала мне Катя, когда я навещала её с малышкой. — Звонили ему на работу. Ему, видимо, сделали предупреждение. Он перевёл первый платёж. Маленький, символический. Но факт есть факт.
— А его мама? — спросила я.
Катя фыркнула.
— Ходит легенда, что она всем рассказывает, как некая аферистка пытается развести её сыночка на деньги. Что у него, мол, и так стресс, жена ушла, работа тяжёлая…
Я кивнула. Всё шло по плану. По её плану. Она выстраивала новую легенду, где её сын — жертва, а все вокруг — злодеи. Мне оставалось только не мешать.
Прошло девять месяцев. Девять месяцев тишины с их стороны. Девять месяцев моей новой, трудной, но ЧЕСТНОЙ жизни. Я получила служебную квартирку — маленькую однушку в хрущёвке. Пустую, но свою. Купила на сэкономленные и заработанные деньги самую дешёвую мебель. Поставила на подоконник тот самый осколок от фарфоровой чашки. Как напоминание. Не о боли. О том, что даже самое хрупкое можно пережить. И даже из осколков собрать что-то новое.
Развод прошёл тихо. Максим не явился на первое заседание, потом прислал представителя. Суд разделил наш мизерный общий счёт пополам и обязал Максима оплатить мои судебные издержки. Всё. Я вышла из здания суда с синим паспортом, где стоял штамп о расторжении брака. И почувствовала не радость, а лёгкость. Как будто с плеч свалился тяжёлый, мокрый плащ.
И вот, в один из таких обычных вечеров, когда я проверяла тетради, зазвонил неизвестный номер. Я подняла трубку.
И услышала рыдания.
— Лид… Лидочка…
Голос Виолетты Семёновны. Но не тот, властный и чёткий. А сломанный, старый, беспомощный.
— Это ты? — спросила я, хотя узнала сразу.
— Он… его… везде! В интернете! Его фамилия в этом… в этом списке! — она всхлипывала, слова рвались, тонули в рыданиях. — Список должников! По алиментам! Как он мог?! Как он мог так опозорить нас?! Я всем говорила… всем… что это ложь, клевета… А это… это ПРАВДА!
Я молчала. Слушала, как рушится её мир. Кирпичик за кирпичиком.
— Ты знала… — вдруг прошептала она с ужасом. — Ты же знала! Почему не сказала?! Почему не остановила его?!
Я вздохнула. Глубоко.
— Я пыталась. Вы меня не слушали. Вы сказали, что я лгу. Что я хочу разрушить вашу семью. Вы выставили мои вещи на лестницу и сказали уйти. Я ушла.
В трубке повисла тишина. Только прерывистое дыхание.
— Но… но ребёнок… — она с трудом выдавила. — От кого? Кто эта… эта…
— Лучшая подруга. Катя. Та самая, про которую вы говорили «шлюха» и «аферистка».
Новое рыдание. Горловое, отчаянное.
— Что мне делать… Лидочка… все узнают… все соседи, друзья… Я умру от стыда…
В её голосе не было раскаяния передо мной. Не было просьбы о прощении. Был только ужас перед публичным позором. Перед тем, что её идеальная маска треснула на виду у всей её «публики». Её нарциссизм стонал от боли.
— Делайте то, что считаете нужным, Виолетта Семёновна, — сказала я спокойно. — Мне это больше неинтересно.
— Подожди! — закричала она. — Ты… ты должна помочь! Поговори с ней! С этой Катей! Пусть снимет это дело! Мы заплатим… но только чтобы всё тихо! Без публикаций!
Я посмотрела на осколок на подоконнике. На блестящую золотую каёмку.
— Нет, — сказала я твёрдо. — Не должна. И не буду. Прощайте.
И положила трубку.
Звонок больше не повторялся. Через пару дней Катя, смеясь, прислала мне скриншот. В наш местный паблик, где публиковали «позорные списки» злостных неплательщиков алиментов, пришёл комментарий от нового аккаунта. Длинный, пафосный, о «клевете», «заговоре» и «посягательстве на честь семьи». Стиль был узнаваем.
— Её забанили через час, — написала Катя. — А сыночку твоему бывшему приставы машину арестовали. В счёт долга.
Я удалила переписку. И папку с доказательствами. И контакты Максима и его матери из телефона.
Однажды, проходя мимо дома, где мы жили, я увидела Виолетту Семёновну. Она выходила из подъезда, вела на поводке свою болонку. Она похудела, выглядела постаревшей. Увидев меня, она замерла. Потом резко дёрнула поводок и пошла в другую сторону, высоко подняв голову. Но в её спине, в этом надменном жесте, я увидела не силу, а хрупкость. Хрупкость той самой фарфоровой вазы, которая боится даже лёгкого ветерка.
Я развернулась и пошла своей дорогой. К своей маленькой квартире, к своим тетрадям, к своей жизни. Которая, как оказалось, только начинается.
ВАШ ЛАЙК И КОММЕНТАРИЙ — самые лучшие подарки для меня.
