— «Да что ж это такое…» — только и успела выдохнуть Марина, когда ключ в замке щёлкнул слишком уверенно, будто хозяйка дома была вовсе не она.
В дверях стояла свекровь — Надежда Петровна, статная, собранная, будто не в гостях, а на проверке порядков в офицерской части. На ней пальто цвета стерильного снега, губы поджаты, глаза щурятся так, словно уже знают: сейчас будет разочарование уровня вселенской несправедливости.
Она обвела взглядом кухню, заглянула в холодильник — и тут же хмыкнула так выразительно.
— Пусто! Ни супа, ни котлет, ни варенья домашнего… Ты что же, Марина, совсем хозяйство не ведёшь?
Марина стояла, прислонясь к столу, и чувствовала, как внутри постепенно поднимается давно забытая волна усталости — густая, неумолимая. После двенадцатичасовой смены на работе ей хотелось только спрятаться под одеяло и исчезнуть, но вместо этого перед ней разыгрывалась сцена «образцовой матери семейства».
— Я вот помню, — продолжала Надежда Петровна, проходя мимо и цокая каблуками, — у нас в доме всегда борщ стоял, благоухала свежая выпечка… А у тебя что? Пустота. Дом без женщины — как…
Марина перебила её впервые за долгие годы:
— Ну да, конечно. Я — это не женщина. Я так… приложение к вашей легенде о «правильной семье».
Свекровь обернулась резко, чуть не зацепив сумкой стул.
— Вот только не начинай! Ты молодая, сильная. Работает она… Тоже мне, бизнес-леди. А хозяйство кто вести будет? Муж?
Слова резали по живому. Марина почувствовала, что ещё секунда — и она сорвётся. Но внутри вдруг стало странно спокойно. Она даже удивилась: как будто кто-то тихо поставил стул в центре внутреннего хаоса и предложил ей наконец сесть.
— А давайте так, — сказала она неожиданно ровным голосом и посмотрела прямо в глаза свекрови. — Раз я такая ленивая, непутёвая… Давайте ключи от моей квартиры, и — выметайтесь.
Надежда Петровна замерла, будто услышала иностранное слово, смысл которого теряется даже в переводе.
— Что? Какие ключи?
Марина шагнула ближе. Она не повышала голос, но в каждом слове звучало накопленное годами.
— Ключи от квартиры, которую мне оставила бабушка. Помните? Где вы теперь живёте? Так вот — я устала. Я тружусь по двенадцать часов в день, чтобы ваш сын мог спокойно заниматься своими проектами. Я уставшая прихожу домой, и единственное, что я вижу, — это претензии. От вас. От всех. Вы хотите говорить, какая я хозяйка? Пожалуйста. Только делайте это в своей квартире. А не в моей.
Свекровь вспыхнула. То ли от неожиданности, то ли от злости — трудно сказать. Она открыла рот, словно собиралась что-то возразить, но звук не вышел.
В кухне повисла такая тишина, что даже часы на стене будто замедлили ход.
Марина почувствовала, что пальцы дрожат. Не от страха — от освобождения. От того, что она наконец-то сказала вслух то, что давно зрело внутри.
И тут, как назло, в прихожей раздался звук открытия двери. Это пришёл Илья — её муж. Он снял куртку, замер, почувствовав атмосферу, и осторожно заглянул на кухню.
— Эм… Что происходит?
Надежда Петровна резко выпрямилась, откашлялась и выдала:
— Твоя жена… заявляет мне, что я должна… выметаться! Из квартиры, где я… временно…
— Не временно, — уточнила Марина. — Ты живёшь там уже шестой год.
На лице Ильи отразилась вся гамма эмоций от «я устал на работе» до «а можно я исчезну прямо сейчас?».
Но Марина видела: он всё понимает. Просто не умеет вмешиваться.
— Мам, — тихо начал он, — может, хватит устраивать проверки? У нас и правда… тяжёлый график.
Надежда Петровна вспыхнула ещё сильнее.
— Вот значит как! Теперь вы оба! На меня! На мать родную!
Она приложила руку к груди, словно играла в старинной драме.
Марина закатила глаза — не нарочно, просто усталость брала своё.
— Да никто на вас не нападает! Просто хватит приходить с упрёками. Это мой дом, я решила — всё.
— Ах, решила…
Но договаривать свекровь не стала. Видно было: слова закончились, а достойного ответа не нашлось. Она поправила ворот пальто, бросила в воздух:
— Я ещё подумаю, как мне на это реагировать!
И направилась к двери.
Марина смотрела ей вслед, и внутри всё дрожало — но не от страха. От облегчения, что она наконец сказала то, что должна была сказать много лет назад.
Когда дверь за свекровью хлопнула, Марина ощутила, будто в квартире стало вдвое больше воздуха. Она выдохнула — долго, шумно, так, словно держала дыхание несколько лет подряд.
Илья подошёл ближе, почесал затылок и спросил тем самым голосом, каким обычно говорят с человеком, стоящим на краю обрыва:
— Ты… серьёзно?
Марина посмотрела на него — и впервые увидела не только уставшего мужчину, но человека, который сам запутался в собственных страхах и привычках.
— Да. Я устала. Я не железная. Я не могу быть одновременно работником, нянькой, поваром, дипломатом и жилеткой. А она — приходит как в музей: «Почему тут пыль?» Да потому что у меня руки не восемь штук, Илья!..
Она говорила быстро, но не кричала. Её голос уже не дрожал — наоборот, в нём звучала твёрдость, которой раньше не было.
Илья сел на стул и прикрыл глаза.
— Я виноват. Я… привык, что мама всё проверяет. И не вмешивался.
Марина усмехнулась — коротко, почти беззвучно.
— Да я знаю. Но знаешь, что самое смешное? Мне не жалко готовить, убирать, стирать. Я не против. Но я хочу, чтобы меня хотя бы уважали. Чтобы не приходили сюда, как в супермаркет, где можно проверять свежесть продуктов и срок годности хозяйки.
Он поднял глаза — и впервые за долгое время в его взгляде было не сожаление, а понимание.
— Ты права. Я поговорю с ней. И… если хочешь, можем сделать ремонт здесь. Переедем. Будет наш дом. Настоящий.
Марина удивилась.
— Ты серьёзно?
— Серьёзнее некуда. Я устал жить на два фронта: там — мама, здесь — ты. Пора заняться своей семьёй. Нормально заняться.
Марина почувствовала, как внутри что-то мягко, почти болезненно, растаяло.
Но расслабиться ей не дали — спустя пару часов в дверь раздался звонок. Тот самый: уверенный, требовательный, как будто нажимают не на кнопку, а на её нервную систему.
Илья покосился на жену:
— Готова?
— Рождена готовой, — ответила Марина и открыла дверь.
На пороге стояла свекровь — уже без снега на пальто, но с тем же выражением лица, будто она пришла вручать правительственную ноту протеста.
В руках — огромная сумка. И пакет. И ещё пакет.
— Я… подумала, — сказала она, переступая порог, словно заходила на сцену большого театра, — и решила: вы, конечно, молодые. Можете говорить, что хотите. МОЖЕТЕ даже… — она сделала паузу, будто глотнула воздух с острым вкусом — просить меня уйти.
Марина переплела руки на груди.
— Мы не просили. Я попросила. Конкретно я.
Свекровь вздёрнула подбородок.
— Вот! Именно! Ты! Ты же знаешь, я женщина гордая. И раз уж хозяйка квартиры… считает, что мне лучше жить отдельно… то я — уйду.
Марина на секунду растерялась.
Не было крика. Не было обвинений. Даже театральная обида звучала… по-человечески.
Надежда Петровна вдруг села на табуретку, аккуратно положила сумку рядом и сказала:
— Просто я… привыкла жить среди людей. С семьёй. Когда стареешь — это важно. А там, в твоей бабушкиной квартире, слишком тихо. Так тихо, что слышно собственные мысли. Порой — слишком отчётливо.
Марина почувствовала, как под грудной клеткой что-то кольнуло. Не жалость — нет. Просто понимание.
— Вы могли сказать раньше, — тихо ответила она.
— А ты могла сказать, что тебе тяжело! — неожиданно вспыхнула свекровь. — Я же думала: вот молодые, современные… Всё должны успевать! А ты…
Она посмотрела на Марину совсем по-другому. Не свысока, не строго. Чуть растерянно.
— Ты правда работаешь по двенадцать часов?
— Иногда по четырнадцать.
Свекровь моргнула, затем второй раз — медленнее, как человек, который вдруг увидел картину иначе.
— Ну… тогда понятно, почему супа нет.
Марина впервые за весь день рассмеялась. Илья тоже. Смех был не громким, но живым — как вспышка света после долгой темноты.
Свекровь вздохнула и поднялась.
— Ну что ж… Я поживу у Оли пару недель. Она соседка моя. Весёлая женщина, кстати. Может, и к лучшему всё это. А там… посмотрим. Может, и вернусь к себе. В эту… тишину. И мысли там свои… перегляжу.
Она подошла к двери, остановилась, оглянулась и спросила:
— Но картошку-то хотя бы купите? А то я чуть в обморок не упала, когда увидела пустой холодильник!
Марина усмехнулась:
— Купим. Обязательно. Прямо завтра.
Дверь закрылась.
Илья обнял Марину со спины, положил подбородок ей на плечо и прошептал:
— Ну что… Мы это сделали?
Марина улыбнулась, наклонила голову, погладила его ладонь.
— Похоже на то. И знаешь… мне даже легче стало. Может, жизнь и правда налаживается.
Она посмотрела на холодильник и хмыкнула:
— Главное — картошку не забыть. А то вдруг завтра очередная ревизия?
Илья рассмеялся.
Марина тоже.