Смотрю на заголовок и даже не знаю, с чего начать-то... Чего только стоят найденные в той самой могиле машинки и куклы, которые лежали вперемешку с детишками из детдома. Когда советские бойцы вскрыли яму в станице Нижне-Чирской, даже повидавшие виды солдаты, прошедшие через ад передовой, молча сняли шапки: кто-то потирал слезы, кто-то еще больше разжигал огонь ярости в глазах, а кто-то делал и то, и другое.
Рассказы очевидцев говорят одно и то же: стояла такая тишина, что было слышно, как ветер гуляет по степи.
Зная конец сегодняшней истории, меня возмущают не только преступление немецких карателей, но и пугающая «обыденность» зла, которое творили не только идейные нацисты, но и наши, доморощенные предатели. Одним из таких «помощников» был водитель Михаил Буланов, который, собственно, и привез всех этих детишек на казнь. Кем на самом деле был «самый обычный» с виду шофер, почему немецкий офицер Аликс нажимал на курок, глядя прямо в глаза трехлетнему ребенку? И как закончили жизнь эти негодяи.
2 сентября 1942 года выдалось в станице на редкость тяжелым. Степной ветер, который обычно приносит запах полыни и пыли, в этот раз нес что-то иное, очень жуткое, какое-то липкое предчувствие беды, от которой хочется зажмуриться... Жаль, но та самая беда все-таки пришла. Пришла в лице Харьковской зондеркоманды СД.
Увы, но все эти ребята в черной форме прибыли в Сталинградскую область не пейзажами любоваться и не свежим воздухом дышать. Их целью были 47 воспитанников местного детского дома для умственно отсталых. Самому старшему из них едва исполнилось 16 лет, а самому младшему, Боре Зуеву… ему было всего три с лишним годика.
Ситуация в детдоме к тому моменту была, мягко говоря, печальной. Почти весь персонал, спасая свои шкуры, разбежался, бросив подопечных на произвол судьбы. С детьми осталась лишь одна женщина – судя по отчетам того времени, это была обычная кастелянша Елена Афанасьевна Донскова с очень большим сердцем.
Да, все ушли, но она не смогла уйти, глядя на опухшие от голода лица своих подопечных. Глядя на лишения, которые она переживала день за днем, та даже не догадывалась, что ждет ее компанию в начале осени 42-го…
В тот день немцы были на удивление деловиты и спокойны. Они не кричали, не били прикладами. Они просто велели подготовить детей к отъезду, сказав собрать личные вещи. И дети, в самом наивном порыве, который свойственен лишь тем, кто еще не разучился верить взрослым, начали собираться. Они крепко прижимали к телу своих облезлых кукол, деревянные грузовики и верили... Верили, что едут в новую, лучшую жизнь, где будет тепло и, может быть, наконец-то дадут хлеба.
Утром 2 сентября их погрузили в кузова грузовиков. Но обещанная «новая жизнь» оказалась предательски короткой: машины проехали всего три, может быть, пять километров от станицы. Когда грузовики остановились у свежевырытой ямы, та самая реальность обрушилась на детей со всей своей беспощадностью. На месте их выгрузки не было ни нового дома, ни еды. Был только немец по имени Аликс с ружьем в руках.
И тогда над степью раздались те самые крики, от которых даже сейчас, спустя десятилетия, ком в горле встает. Дети не проклинали, не грозили. Они просили о самом простом, что только может быть на свете.
- Дядя, я боюсь!
- Дядя, я хочу жить, не стреляйте в меня! – захлебываясь слезами, кричал кто-то из малышей.
Но немец по имени Аликс просто делал свою работу. Выстрел за выстрелом, выстрел за выстрелом, выстрел за выстрелом…
Поисковые работы на местах массовых расстрелов
Задумываясь о том, кто вообще способен нажать на курок, глядя в глаза ребенку, мы часто представляем себе каких-то демонов. Увы, но правда куда страшнее: это были люди, как минимум внешне они были на них похожи.
Айнзацгруппы, эти военизированные эскадроны смерти, колесили по оккупированным территориям с четкой инструкцией: уничтожать всех «расово неполноценных». Инвалиды, евреи, цыгане – для них это были не люди, а простые статистические единицы, подлежащие списанию. Таким образом многочисленные группы зондеркоманд были острием этого копья.
Но если с идеологически накачанными нацистами все более-менее ясно, то фигура Михаила Буланова вызывает что-то такое, что сложно передать словами. Благо, что вскоре после этой страшной истории это сделал советский судья. Знаете, кем он был? Ну, тот самый Буланов? Он не был идейным арийцем. Он был самым обычным водителем. Человеком, который крутил баранку «газенвагена» в составе Харьковской зондеркоманды.
Что самое ужасное – его мотивация была до боли, до тошноты примитивной: это было всего 90 марок в месяц. Плюс усиленный паек. Плюс одежда, снятая с покойных. Это все, представляете? За эту «цену» он согласился стать винтиком конвейера, на счету которого были тысячи жизней. Буланов был тем самым необходимым элементом, без которого машина не поехала бы. И, как мне кажется, его банальное предательство, купленное за горсть оккупационных бумажек, весит на чаше весов истории ничуть не меньше, чем фанатизм того же немецкого офицера Аликса. Согласны?
Увы, но правда открылась миру лишь год спустя – в сентябре 43-го, когда наши войска наконец-то освободили станицу и начали кропотливое расследование. Почти сразу же после прибытия наших следователей страшная яма была вскрыта. Эксгумация – процедура сухая, протокольная, но даже у судебно-медицинских экспертов в тот день дрожали руки… А перед тем, как доложить командованию о своей страшной находке, они долго думали, подбирая нужное слово.
Среди останков сорока семи детей лежали их игрушки. Рогатки, из которых уже никогда не выстрелят по воробьям, куклы с застывшими стеклянными глазами, машинки, которые так и не доехали до финиша... Эти вещи кричали о преступлении громче любых свидетелей. Дети взяли с собой то, что было им дороже всего, надеясь продлить свой маленький, детский мирок хотя бы на день.
Пройдет всего пару месяцев, и возмездие, или хотя бы его подобие, настигнет одного из палачей уже той же зимой. В середине декабря 1943 года в освобожденном Харькове начался процесс, который войдет в историю как первый открытый суд над нацистскими преступниками. Это было событие мирового масштаба: в зале присутствовали не только советские, но и зарубежные журналисты. На скамье подсудимых сидело четверо: трое немцев и он – наш «герой», водитель Михаил Буланов.
Буланов быстро понял, что игры кончились и дело пахнет керосином, сотрудничал со следствием с каким-то жалким рвением. Он подробно рассказывал, как вывозили детей в Нижне-Чирскую. Вспоминал, как еще в декабре 41-го пациентов больниц закапывали в землю живыми, чтобы не тратить патроны... Его откровения лились рекой в надежде хоть на какую-то сделку, на пощаду.
В своем последнем слове он клялся, что готов искупить вину кровью, умолял отправить его на передовую, в самое пекло, лишь бы не на виселицу. Он цеплялся за жизнь так же отчаянно, как те дети, которых совсем недавно он вез на верную погибель.
Суд был неумолим. Все четверо были приговорены к смертной казни через повешение.
19 декабря 1943 года на городской площади Харькова собралось более сорока тысяч человек. Люди пришли посмотреть в глаза тем, кто принес столько горя на их землю. Буланова вели к эшафоту под руки. Ноги его уже не держали, он обмяк, превратившись в безвольную кучу плоти. Писатель Константин Симонов, ставший свидетелем этой казни, позже напишет жестко, но очень точно: «Вздернули, как мешок с фекалиями». В этом описании не было злорадства, лишь констатация факта.
Да, та самая справедливость восторжествовала и на этот раз, но она была лишь частичной, оставив нам память о сорока семи детях и их вечном, немом вопросе: «Дядя, за что?».
Такая вот она – правда Великой Отечественной. Дай бог, чтобы такое не повторилось нигде и никогда. Буду рад вашим лайкам, комментариям и подпискам на канал, ведь ваша активность очень сильно помогает с продвижением. Пусть люди знают настоящую правду и лицо своих «героев».