Цветы в спальне — к разладу
Лера стояла на пороге своей же кухни, чувствуя себя гостьей в чужом космосе. Воздух был густым, как кисель, от запаха дешевого освежителя «Альпийский луг», которым свекровь, Марфа Семеновна, старательно вытравляла все ароматы дома, особенно Лерин утренний кофе. Главный же удар пришелся по подоконникам. Они, еще вчера буйно зеленевшие фикусами, хлорофитумами и нежной геранью, ныне зияли пустотой. Лишь на одном, как трофей, гордо возвышался уродливый, пыльный кактус в пластиковом горшке цвета «советской тоски» — личный кактус Марфы Семеновны.
— Цветы в спальне — к разладу, — вещала Марфа Семеновна, отирая тряпкой уже сияющую столешницу. Ее движения были резкими, победными. — А это колючее — вообще энергетический вампир. Я, Лера, жизнь прожила, я знаю. Вы молоды, неопытны, вот я и приехала навести порядок.
«Навести порядок». Эти слова висели в воздухе с самого утра, как только ключ повернулся в замке. Марфа Семеновна прибыла с твердой миссией: поставить на место сноху, которая, по ее мнению, слишком вольно обращалась с ее сыном, Мишей, и его жилищем. Лера работала из дома дизайнером, и ее творческий, слегка хаотичный уют, с книгами на диване и скетчбуками на столе, был для Марфы Семеновны символом безалаберности.
Лера не спорила. Она наблюдала, как исчезали ее вещицы, как переставлялась мебель, как жесткой щеткой свекровь выскребала невидимую ей грязь из углов. А когда та добралась до цветов, Лера лишь сжала кулаки в карманах домашних брюк и… вздохнула. Глубоко, тихо, уходя в себя. Этот вздох был не признаком капитуляции, а клапаном, выпускающим пар, чтобы не взорваться. Она видела, как Марфа Семеновна, победно фыркнув, швырнула ее любимый фикус, подаренный Мишей, в мусорный пакет. «Пусть учится», — читалось в каждом движении свекрови.
Особенно Марфу Семеновну раздражал старый, неказистый кактус в глиняном горшке, который уже лет семь стоял на Мишином письменном столе в кабинете. Колючий, кривой, он абсолютно не вписывался в ее новую концепцию стерильного порядка.
— И эту заразу зачем держать? — проворчала она, хватая его. — Мешает, пылится, только место зря занимает.
— Марфа Семеновна, это Мишин… — начала было Лера.
— Что Мишин? Чушь! Мужчине не до кактусов, дела у него серьезные! — отрезала свекровь и смахнула горшок в тот же мусорный пакет с пренебрежительным жестом, будто это был не живой (пусть и колючий) организм, а окурок.
Лера снова вздохнула. На этот раз в ее вздохе проскользнула едва уловимая нота… не то чтобы тревоги, а скорее странного предчувствия. Она посмотрела на часы. До возвращения Миши оставалось часов шесть. Шесть часов Марфиного переустройства мира.
К вечеру квартира преобразилась до неузнаваемости. Она стала чужой, холодной, вылизанно-неуютной. Но Марфа Семеновна сияла. Она накрыла на стол, приготовив Мишин любимый, невероятно жирный борщ, который Лера не варила принципиально, следя за его холестерином. Все было готово к триумфу. Она докажет сыну, как должна выглядеть настоящая забота.
Ключ защелкнулся в замке ровно в восемь. Миша вошел, усталый, с портфелем в руке. Его встретил неестественный блеск паркета и мощная волна «Альпийского луга».
— Мама? Ты что здесь делаешь? — удивился он, целуя ее в щеку.
— Порядок наводила, сынок. Глянь, как теперь чисто-красиво! — Марфа Семеновна повернула его за плечи, демонстрируя плоды трудов.
Миша обвел взглядом комнату. Его взгляд скользнул по пустым подоконникам, по неестественно ровным диванным подушкам. Он встретился с глазами Леры, которая молча сидела в кресле с чашкой чая. В ее взгляде он прочитал усталость и что-то еще, чего не мог понять.
— Цветы… куда делись? — спросил он тихо.
— А, эту дрянь выбросила! — весело откликнулась свекровь. — Воздух они портят, да и пыль на них. Я тебе свой привезла, целебный! — Она указала на свой кактус-оккупант.
Миша побледнел. Не стал спрашивать про фикус или герань. Его взгляд устремился в сторону кабинета.
— Мама. Ты в кабинет не заходила?
— Как же, как же! Все там вымыла, протерла. И тот твой колючий сорняк на столе убрала. Совсем он тебе, сынок, не к лицу, не солидно…
Миша, не дослушав, крупными шагами прошел в кабинет. Марфа Семеновна, сияя, поплелась за ним, ожидая благодарности за наведенный лоск. Лера медленно поднялась и последовала за ними, оставаясь в дверях.
Миша стоял посреди безупречно чистого кабинета. Его взгляд метался по столу, по полкам, по окну.
— Где он? — голос его был низким, сдавленным.
— Да говорю же тебе, выбросила! Мусорный пакет на помойку отнесла еще днем. Чего ты так, сынок? Кактус он и есть кактус, купишь новый…
— В КАКОЙ помойке? — крикнул Миша, и от его крика даже Марфа Семеновна отпрянула. Она никогда не слышала, чтобы ее сдержанный, спокойный сын так кричал.
— В… в нашем, во дворе… контейнер серый… Мишенька, что такое? Из-за какого-то горшка…
— Это был не «какой-то горшок»! — Миша схватился за голову. — Там… там была заначка! Моя заначка! Двадцать пять тысяч долларов! На новую машину, которую я Лере на юбилей хотел подарить! В конверте, в целлофане, в земле!
Повисла гробовая тишина. Марфино сияющее лицо сначала покрылось краской, затем стало восково-белым. Ее губы беспомощно зашевелились.
— Двадцать пять… ты что, с ума сошел, в кактусе деньги хранить?! — вырвалось у нее, но уже без прежней уверенности, с дрожью в голосе.
— Чтобы ты не нашла, мама! Чтобы ты не перетряхивала мои вещи, как делала это всегда! Чтобы был хоть один угол в моей жизни, куда ты не суешь свой нос! — Миша говорил сдержанно, но каждая фраза била, как хлыст. — Я знал, что ты будешь убираться. Я не знал, что ты дойдешь до тотального уничтожения всего, что тебе не нравится!
Он резко развернулся, схватил со стула куртку.
— Куда ты? — пискнула Марфа Семеновна.
— На помойку! Хотя бы горшок найти! Контейнер, говоришь, серый?
— Его… его уже к пяти вечера должны были вывозить, — пролепетала Лера с порога, первый раз за весь день вставив слово.
Миша замер, сжав куртку в кулаках. Он закрыл глаза. Было ясно — надежды нет. Мусоровоз уже давно сделал свое дело.
Он медленно повернулся к матери. В его глазах стояла не просто злость. Стояло отчуждение, холодное разочарование и горечь.
— Поздравляю, мама. Ты показала, кто здесь хозяйка. Ты уничтожила не только Лерины цветы, которые она годами растила. Ты уничтожила мое доверие. И ты украла у меня — у нас — крупную сумму денег и мечту о подарке. Добро пожаловать в мой идеальный, чистый дом.
Марфа Семеновна закачалась. Ее победа обернулась катастрофой. Она хотела выставить Леру расточительной и легкомысленной, а теперь сама выглядела вандалом и воровкой в глазах сына. Она хотела доказать свое превосходство, а оттолкнула его на световые годы.
— Я… я не знала… — начала она жалобно.
— В том-то и дело, мама! — взорвался Миша. — Ты никогда не знаешь и не спрашиваешь! Ты всегда права! Ты всегда лучше знаешь, как нам жить! Ну вот, насладись результатом.
Он вышел из кабинета, тяжело опустился на диван в гостиной и уткнулся лицом в ладони. Лера, молча, принесла ему стакан воды. Их взгляды встретились, и в этот раз он прочитал в ее глазах не упрек, а понимание и даже долю той самой странной печали, которую он заметил раньше.
Марфа Семеновна осталась стоять в кабинете, маленькая, вдруг сильно постаревшая. Ее царство длилось менее суток и закончилось полным крахом. Она смотрела на пустое место на столе, где стоял «сорняк». Она выбросила не кактус. Она выбросила сына из своей картины мира, где она была главной режиссершей. И обратной дороги, судя по его глазам, не было.
Прошло минут пятнадцать тягостного молчания. Потом Марфа Семеновна, не глядя ни на кого, вышла в прихожую. Стала молча, дрожащими руками, собираться. Надела пальто, завязала платок. Миша не шевелился. Лера вышла в прихожую и молча наблюдала.
— Я… я, пожалуй, поеду, — тихо сказала свекровь, не поднимая глаз. В ее голосе не осталось и следа от утренней победной уверенности. Теперь это был голос сломленной, испуганной женщины.
— Так поздно? — автоматически спросила Лера, без тени злорадства, скорее по привычке.
— Да. Электричка еще есть. Мне… мне тут не место.
Она открыла дверь и вышла, не попрощавшись. Тихий щелчок замка прозвучал громче любого хлопка.
Лера вернулась в гостиную, села рядом с Мишей, обняла его за плечи.
— Прости, — хрипло сказал он. — Я должен был предупредить тебя, спрятать… Но я никак не мог подумать, что она… что она вот так, до основания…
— Никто не мог этого предугадать, — тихо ответила Лера. — Деньги… это ужасно, конечно. Но это только деньги. Их можно заработать снова.
— Машину твою…
— Забудь про машину. Мне она не нужна. Мне нужен дом. Наш дом.
Он посмотрел на пустые подоконники, на вылизанный до стерильности интерьер.
— Какой уж тут дом. Казарма.
— Подоконники мы заселим заново, — сказала Лера с легкой улыбкой. — А знаешь, что самое ироничное?
— Что?
— Она выбросила все, но оставила свой кактус. Тот самый, «целебный». Он теперь единственный властелин подоконников.
Миша хмыкнул, и в этом хмыканье впервые за вечер пробился слабый отголосок обычного, домашнего смеха.
— Выбросим его завтра?
— Нет, — неожиданно сказала Лера. — Оставим. Пусть стоит. Как напоминание.
— О том, как моя мама сожгла все мосты?
— О том, что любая оккупация рано или поздно заканчивается. И что самые прочные крепости иногда строятся не из порядка и контроля, а из доверия. Которое, к сожалению, очень легко выбросить вместе со старым горшком.
Она встала, подошла к окну, погладила безжизненную поверхность подоконника.
— А про заначку… Я кое-что подозреваю. Ты же не самый оригинальный. Помнишь старую банку с кофе, на верхней полке?
Миша удивленно поднял на нее глаза.
— Ту, которую мы годами не открывали?
— Именно. Там, в глубине, зарыт конверт. С моей заначкой. На отпуск, о котором ты мечтал. Тоже пятнадцать тысяч, правда, не долларов, а евро. Просто я… тоже хотела сделать сюрприз.
Миша смотрел на нее, и понемногу лед в его глазах таял, сменяясь изумлением, теплом и какой-то новой, еще более глубокой нежностью.
— Так мы оба… тайно копили друг на друга? Пряча деньги в самых банальных местах?
— Кажется, да. Видимо, семейная традиция. Просто моя «банка с кофе» выглядела менее подозрительно, чем твой «колючий сорняк».
Он рассмеялся, на этот раз по-настоящему, и потянул ее к себе.
— Знаешь, что? Мама, в своем стремлении все контролировать, нечаянно нас… обогатила. Не деньгами. А пониманием, насколько мы идиоты, и насколько мы подходим друг другу.
А на подоконнике, под холодным светом уличного фонаря, одиноко темнел уродливый кактус Марфы Семеновны. Он больше не казался трофеем. Он был похож на маленький, жалкий памятник чужому поражению. Памятник тому, как желание властвовать без понимания и уважения привело к тотальному проигрышу. И Лера, глядя на него, снова вздохнула. Но на этот раз этот вздох был легким, освобождающим. Буря миновала. И дом, пусть опустошенный, был снова их. Общий. Настоящий. Где можно будет вырастить новые цветы. И, возможно, найти новые, более надежные тайники.