В офисе было тихо — этот благословенный час между утренней суетой и послеобеденным сном. Я открыл холодильник, и меня ударил по лицу запах моего же бешамеля. Только чужой.
Мой стеклянный ланч-бокс стоял на полке, блестящий и пустой. На донышке остался единственный след — жирный отпечаток чужого пальца. Рядом валялась моя вилка.
«Эвелина Бортник, отдел маркетинга» — стикер с моим именем кто-то аккуратно отклеил и прилепил обратной стороной.
Я медленно закрыл дверцу. В висках застучало. Не гнев. Холодная, ясная пустота. Как перед важным релизом, когда понимаешь: все предыдущие попытки пофиксить баг провалились. Нужно переписывать код с нуля.
Эвелина. Сорокалетняя женщина с сиплым голосом курильщицы и манерами полевой командирши. Она появилась у нас три месяца назад и мгновенно установила оккупационный режим. Ее кружка вечно стояла в раковине. Ее крошки вечно лежали на моей клавиатуре. И ее руки вечно лезли в мой контейнер с едой.
Первая кража была почти милой. Исчезло пол-авокадо из моего салата. «Артем, это ты так похудел?» — хохотала она на весь open space. Я промолчал. Границы — для слабаков, а мы ведь одна команда, правда?
Вторая кража была наглой. Исчезли четыре домашних пельменя из десяти. «Попробовала! Ну и что?» — пожала она плечами, когда я подошел. Глаза у нее были пустые, как у магазинного робота-пылесоса, который едет по своему маршруту и не понимает, что сбивает вазу.
Третья кража стала системой. Каждый вторник и четверг, как по расписанию, мой ланч-бокс опустошался. Я менял полки — она находила. Я писал угрожающие стикеры — она срывала их со смехом. Я принес замок-контейнер — на следующий день нашел его в мусорке со сломанной защелкой.
«Ты что, жлоб?» — кричала она на весь этаж, когда я в последний раз попытался протестовать. — «У меня двое детей, ипотека, а ты тут со своими креветками! Мы же должны делиться!»
Коллеги отводили глаза. Руководитель говорил: «Ребята, решайте сами, это не рабочий вопрос».
И вот — бешамель. Сырный соус, который я готовил сорок минут, чтобы сегодня порадовать себя в тяжелый понедельник.
Я вернулся к столу, сел и открыл приложение банка. Нашел платеж за сыр грюйер. За сливки. За мускатный орех. Сложил. 1274 рубля. Плюс время. Плюс ожидание. Плюс унижение.
Я распечатал эту сумму крупным шрифтом. И приклеил на пустой ланч-бокс скотчем. Как ценник на могиле.
На следующий день принес рамен. Исчез. Я приклеил к пустому контейнеру чек на лапшу и свиную грудинку — 890 рублей.
Через день — утиные ножки конфи. Чек на 2100.
Она ела. А я копил коллекцию пустых контейнеров с наклеенными чеками, выстраивая их на столе как свидетельства преступления. Коллеги начали перешептываться. Эвелина ходила багровея, но молчала. Дети, ипотека, команда — эти козыри уже не работали.
Кульминация наступила в пятницу. Я принес стейк рибай. Толстый, с розовой солью, отбитый и замаринованный накануне в масле с розмарином. Чек из мясной лавки лежал сверху: 6500 рублей.
В 13:15 Эвелина, как бульдозер, прошла к холодильнику. Я смотрел сквозь стекло переговорки. Она взяла мой контейнер, не глядя. Ее лицо было маской голода и торжества.
В этот момент я понял: чеки — это диагноз. Но не лечение. Ей нужно было не доказательство. Ей нужно было последствие. Не боль. Не ожог. Нечто более изощренное.
В субботу утром я стоял в «Ашане» у полки с пищевыми красителями. Мимоходом я узнал, что ее старший сын — фанат футбольного клуба «Зенит». Сине-бело-голубые цвета.
Я купил три маленьких флакончика: синий, белый, голубой. Безвредные, сертифицированные, для кондитерских изделий.
Дома я приготовил картофельное пюре. Нежное, воздушное, с трюфельным маслом. И разделил на три части. В первую вмешал синий краситель. Во вторую — голубой. В третью оставил белым.
Аккуратно, как палитру художника, выложил их в стеклянный контейнер: синяя полоса, белая, голубая. Получился идеальный флаг «Зенита». Сверху положил веточку петрушки для антуража. Выглядело как кулинарный перформанс.
На стикере я написал: «Особая порция. С любовью для самого преданного болельщика».
Это не было отравлением. Это было сообщением.
Я положил контейнер в холодильник в воскресенье вечером. На самую видную полку.
Утро понедельника началось с ее победного марша к холодильнику. Я видел, как она взяла контейнер, посмотрела на цвета, фыркнула и понесла к своему столу. Через полчаса она вернулась за водой. Лицо было обычным.
Развязка пришла после обеда.
Ее сын-подросток, которому она, видимо, с гордостью отправила фото своего «креативного» обеда, позвонил ей на рабочий. Я сидел в двух метрах и слышал обрывки.
«Мама… Ты что, обкакалась в синий цвет?» — такой громкий был визг из трубки, что замерли даже в соседнем отделе.
Она что-то бормотала, багровея.
«Нет, я в школе! Это весь класс видит! В чате! Ты что, с ума сошла? Меня теперь до конца года дразнить будут!»
Она бросила трубку. Весь open space замер в тишине. Потом кто-то фыркнул. Еще кто-то. Через минуту пол-офиса тихо, судорожно давилось от смеха, уткнувшись в мониторы.
Эвелина сидела, уставившись в одну точку. На ее лице не было злости. Было что-то хуже: животный, панический стыд. Не за себя. За ребенка, которого она подставила своим воровством.
Она встала и побежала в туалет. Больше мы ее в тот день не видели.
На следующее утро на моем столе лежала пачка денег. 32674 рубля. Без записки. Просто аккуратная стопка.
Я пересчитал. Это была точная сумма по всем моим чекам за три месяца, включая стейк и красители. Сдача 326 рублей лежала сверху.
Эвелина больше не воровала. Она вообще почти не выходила из своего отдела. А когда выходила, смотрела куда-то в пол. Ее сын, как я узнал от болтливой секретарши, три дня отказывался ходить в школу.
Мои контейнеры теперь оставались нетронутыми. Даже если я оставлял в них на ночь черную икру. Коллеги, наконец, заговорили: «Слушай, а как ты ее… того?» Я лишь пожимал плечами.
Я не травил ее. Не калечил. Я просто сделал ее воровство видимым. Не для нее. Для единственного человека, чье мнение для нее что-то значило. Оказалось, чтобы остановить бульдозер, не нужно строить стену. Нужно просто положить на его путь то, что он сам боится раздавить.
Иногда самая изощренная месть — это просто зеркало. Которое показывает воришке не ее лицо. А лицо ее ребенка, смотрящего на нее глазами всего класса.
Вам приходилось сталкиваться с людьми, для которых не существует чужих границ? Как вы находили неожиданный, но законный способ их восстановить? Поделитесь в комментариях — иногда самый нетривиальный совет становится оружием в, казалось бы, безнадежной ситуации.