Столовое серебро фамильного поместья Демидовых всегда сияло так ярко, что в нем можно было разглядеть собственное искаженное лицо. Я смотрела на свое отражение в начищенной ложке и видела лишь бледную тень той девушки, которой была когда-то.
— Маргарита, дорогая, ты снова витаешь в облаках, — голос Анны Борисовны, моей свекрови, разрезал тишину столовой, словно скальпель. — Впрочем, неудивительно. Твоему роду всегда была присуща некая… приземленная медлительность. Как там поживает твой отец? Все еще чинит тракторы в своей провинции?
Роман, мой муж, сидел во главе стола. Он даже не поднял взгляда от стейка прожарки «medium rare». Напротив, он едва заметно улыбнулся, наслаждаясь моментом. За последние три года он научился виртуозно использовать авторитет своей матери, чтобы ставить меня на место.
— Папа на пенсии, Анна Борисовна. И он был инженером, а не механиком, — тихо ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— О, инженер, механик… Какая разница? — она изящно взмахнула рукой, унизанной кольцами с бриллиантами, общая стоимость которых могла бы выкупить пару деревень. — Суть в том, Рита, что порода видна сразу. Рома совершил ошибку молодости, поддавшись твоему… скажем так, природному обаянию. Но кровь всегда берет свое. Мы сегодня пригласили Изольду не просто так.
В дверях столовой появилась Изольда — дочь старых друзей семьи, владелица сети бутиков и, по совместительству, женщина, которую Анна Борисовна видела идеальной пассией для своего сына. Она вошла, распространяя аромат дорогих духов, и Рома тут же вскочил, чтобы поцеловать ей руку.
Весь вечер превратился в изысканную пытку.
— Знаешь, Ромочка, — щебетала Изольда, пригубив вино урожая того года, когда я еще даже не пошла в школу, — мы с отцом обсуждали расширение на азиатский рынок. Нам так не хватает человека с твоим хватом. Жаль, что ты связан… домашними обстоятельствами.
— Обстоятельства можно изменить, — многозначительно вставила Анна Борисовна, глядя прямо на меня. — В нашем кругу ценятся связи, происхождение и активы. А не умение печь пирожки и молча сидеть в углу. Рита, принеси нам еще соуса из кухни. Прислуга сегодня на выходном, а тебе это привычнее, не так ли? Твои корни ведь где-то там, поближе к грядкам?
Рома засмеялся. Громко, открыто. В этом смехе не было и следа того мужчины, который три года назад клялся мне в вечной любви под проливным дождем, обещая защитить от всего мира. Сейчас он был частью этого «клана» — монолита высокомерия и снобизма.
— Иди, Рита, — бросил он, даже не глядя в мою сторону. — И не забудь протереть бокалы. Изольда не любит разводы.
Я встала. Мои пальцы сжимали салфетку так сильно, что костяшки побелели. Я чувствовала на себе их взгляды: пренебрежительный — свекрови, хищный — Изольды и равнодушно-холодный — мужа. Они думали, что я — пустое место. Удобная декорация, которую можно заменить в любой момент, когда она надоест.
На кухне было прохладно. Я подошла к окну и посмотрела на сад. Три года. Три года я играла роль «бедной родственницы», которую Рома подобрал чуть ли не на улице. Я терпела унижения, выслушивала гадости о своих родителях, позволяла им думать, что мой единственный капитал — это диплом провинциального вуза и кроткий нрав.
Я вспомнила день нашей свадьбы. Тогда Анна Борисовна шепнула мне на ухо: «Ты здесь временно. Пока он не наиграется в спасителя».
Рома тогда стоял рядом и делал вид, что не слышит. А я верила, что любовь победит всё. Как же я ошибалась. Любовь в этой семье была валютой, а у меня, по их мнению, не было ни гроша.
Я достала из кармана домашнего платья мобильный телефон. Одно сообщение. Всего одно слово, и жизнь этих людей, которые сейчас смеялись в соседней комнате, превратится в прах.
— Маргарита! Где соус?! — крикнула из столовой свекровь. — Твоя медлительность начинает раздражать!
Я посмотрела на экран телефона. Экран светился, отражая мою решимость. Три года назад я дала обещание своему деду — человеку, чье имя Анна Борисовна побоялась бы произнести вслух, если бы знала правду. Он просил меня: «Марго, проверь его. Узнай, любит ли он тебя или твое наследство. Поживи как обычный человек. Если через три года он все еще будет держать тебя за руку — я благословлю ваш союз».
Три года истекли сегодня. И сегодня мой муж не просто отпустил мою руку — он плюнул в нее.
Я глубоко вздохнула, выпрямила спину и набрала номер.
— Алло, Степан Аркадьевич? Да, это я. Время пришло. Пригоняйте машины к особняку Демидовых. Да, все три. И подготовьте документы по отзыву кредитной линии «Демидов Групп». Я хочу, чтобы к утру они были банкротами.
Я отключила телефон и посмотрела на себя в зеркало над раковиной. Глаза больше не были жалобными. В них горел огонь, который скоро выжжет этот дом дотла.
Я взяла соусник, но не с соусом, а с ледяной водой, и уверенным шагом направилась обратно в столовую. Шоу начиналось.
Когда я вошла в столовую, смех смолк, но лишь на мгновение. Изольда что-то шептала Роману на ухо, и он, откинувшись на спинку стула, довольно кивал. Анна Борисовна, завидев меня, недовольно поджала губы, ее взгляд упал на соусник в моих руках.
— Ну наконец-то, Маргарита. Ты что, сама давила эти сливки? — язвительно бросила она. — Поставь на стол и присядь. Мы как раз обсуждали с Изольдой планы на летний сезон. Тебе, конечно, это будет неинтересно, ведь мы собираемся в Монако, а твой предел мечтаний, как я понимаю, это грядки с укропом у родителей под Саратовом.
Я не поставила соусник. Я медленно подошла к столу и остановилась прямо напротив Романа.
— Рома, — тихо сказала я. — Посмотри на меня.
Муж нехотя поднял глаза. В них читалось раздражение, смешанное с легким чувством вины, которое он старательно прятал за маской высокомерия.
— Рита, не начинай сцен. Мама права, ты сегодня какая-то особенно заторможенная. Садись или иди к себе, не порти вечер.
— Этот вечер уже испорчен, — я улыбнулась. Это была не та робкая улыбка, к которой они привыкли. Это была ледяная, торжествующая улыбка женщины, которая точно знает, что под ногами ее врагов уже разверзлась бездна. — Он был испорчен три года назад, когда я решила, что в этом доме живут люди, а не стервятники.
Анна Борисовна поперхнулась вином. Ее лицо начало наливаться багровым цветом, а жемчужное ожерелье на шее, казалось, стало душить ее.
— Что ты себе позволяешь, девчонка?! Ты забыла, кто тебя вытащил из нищеты? Кто дал тебе это платье, этот кров?!
— Это платье купила я сама на свои накопления еще до свадьбы, — спокойно парировала я. — А этот кров… Что ж, скоро он перестанет быть вашим.
В столовой воцарилась тяжелая, липкая тишина. Изольда нервно поправила прическу, переводя взгляд с меня на Романа.
— Ромочка, кажется, твоя жена немного… переутомилась? Может, ей вызвать врача? Из частной клиники, разумеется.
Роман резко встал, отодвинув стул с неприятным скрежетом.
— Маргарита, марш в комнату. Завтра мы обсудим условия нашего развода. Я терпел твое происхождение, твою необразованную родню и твое вечное молчание только из жалости. Но сумасшествие в пакет услуг не входило.
Я не шелохнулась. В этот момент за окном, в конце длинной подъездной аллеи, зашуршал гравий. Свет мощных фар разрезал полумрак гостиной, полоснув по лицам сидящих. Один автомобиль, второй, третий. Тяжелые, черные представительские внедорожники выстроились полукругом перед крыльцом.
— Это еще кто? — Анна Борисовна подошла к окну, отодвинув тяжелую штору. — Роман, ты кого-то ждешь? Какие-то бизнес-партнеры?
Роман нахмурился, вглядываясь в темноту.
— Нет. Никто не предупреждал.
Из первой машины вышел высокий мужчина в строгом костюме. Степан Аркадьевич. Мой личный адвокат и правая рука моего деда. В руках он держал кожаный портфель, который для семьи Демидовых сейчас был опаснее взрывчатки.
— Рита, что происходит? — в голосе Романа впервые промелькнула нотка тревоги. — Кто эти люди?
Я поставила соусник на белоснежную скатерть. Прямо в центр.
— Это мои гости, Рома. Те, кто напомнит вам, что такое настоящая «порода».
Входная дверь открылась. Охрана поместья, которая обычно была весьма сурова с незваными гостями, даже не попыталась их остановить. Наоборот, я видела через открытые двери холла, как начальник охраны вытянулся в струнку и склонил голову.
Степан Аркадьевич вошел в столовую, не снимая пальто. Он окинул помещение коротким, оценивающим взглядом и остановился на мне.
— Маргарита Александровна, всё готово. Процедура запущена.
— Маргарита… Александровна? — переспросила свекровь, хватаясь за край стола. — Что за цирк? Рита, немедленно убери своих актеров из моего дома!
Степан Аркадьевич даже не посмотрел на нее. Он открыл портфель и выложил на стол первую папку.
— Анна Борисовна, если не ошибаюсь? Меня зовут Степан Аркадьевич Волков. Я представляю интересы фонда «Северный Альянс» и лично господина Александра Павловича Оболенского.
При звуке этого имени Роман побледнел так, что стал прозрачным. «Северный Альянс» был основным кредитором «Демидов Групп». Именно их инвестиций Рома ждал последние полгода как манны небесной, чтобы спасти семейный бизнес от позорного банкротства. А фамилия Оболенских… это была финансовая империя, рядом с которой Демидовы выглядели как владельцы ларька с шаурмой.
— Оболенский? — прошептал Рома. — При чем здесь…
— Маргарита Александровна — единственная внучка и прямая наследница Александра Павловича, — спокойно продолжал адвокат. — Три года назад, по личной просьбе моей клиентки, мы скрыли ее личность, чтобы она могла вступить в брак, основанный на чувствах, а не на расчете. Однако условия договора о «бескорыстном союзе» были нарушены сегодня окончательно.
Я подошла к мужу и посмотрела ему в глаза.
— Ты говорил, что я — обуза. Что мое происхождение позорит твой «клан». Но правда в том, Рома, что всё это время ты ел с моей руки. Твоя компания не обанкротилась два года назад только потому, что я анонимно перекрыла ваши долги из своего личного фонда. Твоя мать носит эти бриллианты, потому что я позволила ей думать, что они куплены на твои доходы, хотя твои доходы тогда не покрывали даже счета за электричество в этом доме.
— Ты… ты лжешь, — выдохнула Анна Борисовна, но голос ее сорвался на писк. Она посмотрела на адвоката, на документы, на меня. — Этого не может быть. Ты же из простой семьи… инженера…
— Мой отец — инженер-конструктор авиационных двигателей, лауреат государственных премий, — отрезала я. — А мой дед… ну, вы только что услышали, кто он.
Степан Аркадьевич достал второй документ.
— Ввиду систематических оскорблений чести и достоинства моей клиентки, а также вскрывшихся фактов нецелевого использования средств, фонд «Северный Альянс» отзывает все кредитные линии. Срок погашения — 24 часа. В случае неуплаты — опись имущества и процедура принудительного отчуждения поместья.
— Ромочка, сделай что-нибудь! — взвизгнула Изольда, внезапно осознав, что «завидный жених» на глазах превращается в нищего должника. Она попятилась к выходу, стараясь быть незаметной.
— Куда же вы, Изольда? — я улыбнулась ей. — Вы ведь так хотели обсудить азиатский рынок. Кстати, контрольный пакет акций вашей сети бутиков теперь тоже принадлежит мне. Я выкупила его через подставные фирмы на прошлой неделе. Просто на всякий случай.
Изольда замерла. Ее холеное лицо исказилось от ужаса.
Роман упал на стул. Весь его лоск, вся его поддержка клана испарились. Перед собой я видела маленького, испуганного мальчика, который внезапно осознал, что собственноручно уничтожил единственный шанс на спасение.
— Рита… Марго… — пролепетал он, пытаясь поймать мою руку. — Мы же можем поговорить? Это всё… это просто недоразумение. Мама не хотела, она старая женщина, она не понимала…
— О нет, Рома. Она всё понимала. И ты понимал, — я отступила на шаг. — Вы наслаждались своей властью надо мной. Вам нравилось чувствовать себя высшей кастой. Что ж, теперь ваша очередь почувствовать, каково это — быть никем.
Анна Борисовна вдруг сделала то, чего я от нее никак не ожидала. Она не упала в обморок. Она начала оседать на пол, ее ноги подкосились.
— Пожалуйста… — простонала она, глядя на меня снизу вверх. — Маргарита, детка… Мы же семья…
— Семья? — я горько рассмеялась. — Семья не смешивает друг друга с грязью за ужином. Семья не ищет замену жене прямо при ней.
Я кивнула Степану Аркадьевичу.
— Начинайте процесс выселения. У них есть время до утра, чтобы собрать личные вещи. Остальное — мебель, картины, столовое серебро — остается здесь в счет погашения части долга.
Я развернулась и пошла к выходу, чувствуя, как с плеч падает груз трехлетнего унижения. Но самое интересное было впереди. Я еще не закончила.
Дождь за окном усилился, барабаня по стеклам столовой, словно когти зверя, пытающегося прорваться внутрь. Но внутри было еще холоднее. Атмосфера триумфа и превосходства, царившая здесь час назад, испарилась, оставив после себя запах дорогого коньяка и дешевого отчаяния.
— Рита, постой! — голос Романа дрожал. Он бросился за мной в холл, едва не споткнувшись о ковер, на который раньше боялся уронить даже крошку. — Ты не можешь так поступить. Мы же муж и жена! Три года… это же что-то значит?
Я остановилась у подножия массивной дубовой лестницы и медленно обернулась.
— Три года, Рома, это ровно одна тысяча девяносто пять дней, в течение которых я ждала, когда ты вспомнишь, что я — человек, а не твоя собственность. Сегодня был последний день. Лимит исчерпан.
В холл, пошатываясь, вошла Анна Борисовна. Ее идеальная прическа «ракушка» растрепалась, одна серьга исчезла, а взгляд блуждал по стенам, которые внезапно перестали ей принадлежать. Она посмотрела на Степана Аркадьевича, который методично наклеивал маленькие красные пломбы на антикварные напольные часы.
— Это грабеж… — прошептала она. — Это мой дом. Мой прадед строил этот фундамент!
— Ваш прадед заложил этот дом еще в девяностые, Анна Борисовна, — сухо отозвался адвокат, не отрываясь от блокнота. — А ваш муж выкупил его на кредиты, которые так и не вернул. Последние десять лет вы жили в долг, который любезно обслуживал фонд госпожи Оболенской. Формально — этот фундамент принадлежит ей уже два с половиной года.
Изольда, всё это время старавшаяся слиться с обоями, наконец нашла момент, чтобы проскользнуть к выходу. Она накинула свое норковое манто, даже не взглянув на Романа.
— Изольда, ты куда? — Рома посмотрел на нее с надеждой, как на последний спасательный круг. — Твой отец… он же может перекредитовать нас? Ты же говорила, что мы…
— Мы — это кто, Ромочка? — Изольда обернулась, и в ее глазах я увидела ту же холодную сталь, которую она раньше направляла на меня. — Мой отец не вкладывает деньги в трупы. А «Демидов Групп» сейчас — это даже не труп, это кучка пепла. И кстати, верни мне кольцо, которое я «забыла» в твоей спальне на прошлой неделе. Не хочу, чтобы оно досталось ликвидаторам.
Роман застыл, словно пораженный громом. Он медленно перевел взгляд на меня. Секрет, который он так тщательно скрывал — его измена с Изольдой — выплыл наружу самым позорным образом.
— Кольцо в сейфе, Изольда, — спокойно сказала я. — Но сейф уже опечатан. Обращайтесь к моему адвокату в рабочее время. А теперь — вон из моего дома.
Когда за Изольдой захлопнулась дверь, в холле повисла тишина, нарушаемая только скрипом пера Степана Аркадьевича.
— Рита… — Рома сделал шаг ко мне, его лицо исказилось в жалкой гримасе. — Я совершил ошибку. Изольда… это было ничего не значащее увлечение. Я был в стрессе из-за бизнеса. Ты ведь знаешь, как на меня давила мать!
— Ах, теперь виновата мать? — Анна Борисовна внезапно ожила, ее голос сорвался на крик. — Я всё делала для него! Я хотела, чтобы у него была достойная партия! Маргарита, ты должна понять… я просто защищала интересы семьи!
Я спустилась на одну ступеньку ниже, оказавшись вровень с ними.
— Интересы семьи? Вы три года травили меня. Вы высмеивали моих родителей, которые в сто раз достойнее любого из ваших предков. Вы заставляли меня чувствовать себя нищенкой, допущенной к столу из милости. Рома, ты позволял своей матери называть меня «деревенщиной» и молчал. Ты сидел и смотрел, как я глотаю слезы, и единственное, что тебя волновало — достаточно ли прожарен твой стейк.
Я подошла к Анне Борисовне. Она инстинктивно вжала голову в плечи.
— Вы говорили, что я не пара вашему сыну? Вы правы. Я — Оболенская. Моя семья строила города, когда ваша еще училась правильно держать вилку. Я не пара ему, потому что я стою на вершине, а он… он просто паразит, который не смог удержать даже то, что ему подарили.
— Пожалуйста… — Анна Борисовна вдруг всхлипнула. — У меня больное сердце. Куда мы пойдем? У нас нет других квартир, всё заложено… Мы останемся на улице!
— У вас есть загородный домик в пригороде, — заметил Степан Аркадьевич. — Тот самый, который вы называли «хижиной для прислуги». Он оформлен на вашу сестру, поэтому под опись не попал. Думаю, там вам будет самое место. Поближе к грядкам, как вы и советовали Маргарите Александровне.
Свекровь задрожала. Мысль о том, что ей придется жить в обычном доме без штата горничных и поваров, казалась ей страшнее смерти. Она посмотрела на меня — и в ее глазах я увидела то, что было обещано: животный страх. Страх перед будущим, где нет бриллиантов, нет приемов и нет власти.
— Маргарита, — Рома внезапно упал на колени прямо на холодный мрамор холла. — Я умоляю тебя. Не ради денег. Ради нас. Дай мне шанс всё исправить. Я уволюсь, я буду работать на тебя, я стану кем угодно! Только не разрушай всё так…
Я смотрела на него сверху вниз. Три года назад я бы отдала жизнь, чтобы увидеть в его глазах хоть каплю той страсти, с которой он сейчас молил о пощаде. Но сейчас я чувствовала только брезгливость.
— Встань, Роман. Ты выглядишь жалко.
— Нет! — он схватил край моего платья. — Пока ты не скажешь, что прощаешь нас! Мама, стань на колени! Живо! Ты во всем виновата, ты настраивала меня против нее! Проси прощения!
Анна Борисовна посмотрела на сына с ужасом. Ее гордость, ее единственная опора требовала от нее последнего унижения. Она перевела взгляд на меня, на Степана Аркадьевича, который снимал происходящее на телефон (для протокола, как он позже скажет), и медленно, со стоном, опустилась на колени рядом с сыном.
Двое «аристократов», два столпа общества, стояли на коленях перед девушкой, которую еще час назад считали пустым местом.
— Прости… Маргарита… — прошептала свекровь, и слезы потекли по ее морщинистым щекам, смывая дорогую косметику. — Мы были слепы. Мы не знали…
— Вы не знали, что я богата, — поправила я ее. — Если бы я была действительно бедной девушкой, вы бы продолжали втаптывать меня в грязь до конца моих дней. Ваше раскаяние пахнет не совестью, а банкротством.
Я выдернула подол платья из рук Романа.
— Степан Аркадьевич, закончите здесь. Я жду в машине.
Я шла к выходу, и звук моих каблуков по мрамору эхом отдавался в пустом, умирающем доме. Я знала, что за моей спиной они всё еще стоят на коленях, не зная, что делать дальше.
У порога я обернулась.
— Ах да, Рома. Твои вещи я уже велела собрать. Они в мусорных мешках у ворот. Не перепутай с настоящим мусором, хотя разницы, честно говоря, мало.
Я вышла в ночь. Лимузин ждал меня, сверкая в свете фонарей. Впереди была новая жизнь, где мне больше не нужно было притворяться. Но оставалась последняя глава этой истории — встреча с тем, кто всё это время стоял за моей спиной.
Стеклянные двери офисного центра «Оболенский Тауэр» бесшумно разошлись предо мной, пропуская в мир холодного бетона, хрома и больших денег. Прошло три месяца с той ночи в поместье Демидовых. Ночи, которая стерла одну жизнь и дала старт другой.
Я шла по зеркальному холлу, и мое отражение больше не казалось мне тенью. Строгий костюм от известного дизайнера, уверенный взгляд и тишина, которая воцарялась везде, где я появлялась. Теперь меня не называли «Риточкой». Теперь я была Маргаритой Александровной — женщиной, которая одним росчерком пера уничтожила строительную империю Демидовых.
Я поднялась на верхний этаж, где в кабинете с видом на весь город меня ждал тот, кто затеял эту проверку три года назад.
Александр Павлович Оболенский сидел в массивном кожаном кресле, глядя на закат. Несмотря на свои семьдесят пять, он выглядел бодрее многих молодых львов из совета директоров.
— Ты пришла, Марго, — он не оборачивался, но я слышала улыбку в его голосе. — Садись. Рассказывай. Ты довольна результатом?
Я опустилась в кресло напротив. — Ты знал, дедушка. Знал с самого начала, что Рома не выдержит это испытание.
— Я надеялся, что ошибаюсь, — он наконец повернулся ко мне, и его мудрые глаза внимательно изучили мое лицо. — В наше время искренность — дефицитный товар. Я хотел, чтобы ты нашла человека, который полюбит тебя за твой смех, за твою доброту, а не за нули в твоем трастовом фонде. Но Демидовы… они всегда были гнилыми внутри. Просто им не хватало повода это проявить.
Жизнь после крушения
Я пододвинула к нему планшет с последними отчетами. — «Демидов Групп» официально ликвидирована. Основные активы интегрированы в наш строительный сектор. Поместье продано на аукционе — там теперь будет частный реабилитационный центр для детей.
— А что же наши «аристократы»? — дед прищурился.
Я сделала глоток остывшего чая. — Как ты и предсказывал, их мир схлопнулся. Анна Борисовна живет в том самом домике в пригороде. Говорят, она пытается судиться с соседями из-за высоты забора, но на нее уже никто не обращает внимания. Она больше не королева поместья, она — просто склочная старуха, которая торгует остатками фамильного серебра, чтобы оплатить счета за отопление.
— А Роман?
Я на мгновение замолчала, вспоминая нашу последнюю встречу в суде при оформлении развода. Он выглядел жалко. Без дорогих костюмов, без свиты подхалимов и без уверенности, которую давали деньги матери, он превратился в обычного, посредственного мужчину с потухшим взглядом.
— Он пытался устроиться в несколько крупных холдингов, — ответила я. — Но моя служба безопасности позаботилась о том, чтобы его резюме вызывало лишь вежливый отказ. В итоге он работает менеджером среднего звена в небольшой фирме по продаже стройматериалов. Изольда бросила его через неделю после той ночи. Оказалось, их «любовь» не выдержала отсутствия лимита на кредитной карте.
Дед удовлетворенно кивнул. — Месть — это блюдо, которое подают холодным. Но ты, Марго, не просто отомстила. Ты прошла через огонь и не сгорела. Ты готова принять управление «Северным Альянсом»?
Последний урок
Я подошла к панорамному окну. Далеко внизу город мерцал миллионами огней. Три года я пыталась быть «своей» в мире, который меня презирал. Я старалась угодить свекрови, пекла пироги, молчала на оскорбления, веря, что смирение — это добродетель.
Но та ночь на коленях… она научила меня другому. Она научила меня, что доброта без зубов — это просто слабость. И что люди вроде Демидовых понимают только один язык — язык силы.
— Готова, — твердо ответила я. — Но у меня есть одно условие.
— Слушаю, — дед замер, заинтригованный.
— Я хочу запустить благотворительную программу поддержки для женщин, оказавшихся в ситуации домашнего психологического насилия. Тех, кого ломают не кулаками, а словами. Кого убеждают в их никчемности каждый день за обеденным столом. Я хочу, чтобы у них был шанс выйти из этой игры победительницами, не дожидаясь помощи богатого дедушки.
Александр Павлович долго смотрел на меня, а потом рассмеялся — громко и искренне. — В этом вся ты, Марго. Даже когда ты выжигаешь землю под врагами, ты думаешь о том, как посадить на ней цветы. Хорошо. Это будет твой первый проект в качестве вице-президента.
Эпилог
Спустя месяц я случайно увидела Романа в торговом центре. Он стоял у витрины дорогого часового магазина, в котором когда-то был VIP-клиентом. Он выглядел старше своих лет, в дешевом пальто с потертыми рукавами.
На мгновение наши взгляды встретились через стекло. В его глазах вспыхнула надежда — безумная, отчаянная надежда на то, что я подойду, прощу, верну его в тот рай, который он так глупо потерял. Он сделал шаг в мою сторону, его губы задрожали, готовые произнести мое имя.
Я не отвела взгляда. Но я и не улыбнулась. Я просто прошла мимо, не замедляя шага, словно он был случайным прохожим, деталью городского пейзажа, не заслуживающей даже секунды внимания.
За моей спиной шел Степан Аркадьевич и двое охранников. У входа ждал черный автомобиль.
— Маргарита Александровна, у нас встреча с инвесторами через пятнадцать минут, — напомнил адвокат, открывая мне дверь.
— Я помню, Степан. Едем.
Я села в машину и не обернулась. Прошлое осталось там, на грязном тротуаре, вместе с осколками чужого высокомерия и моей прежней наивности.
Я больше не была «не парой их мальчику». Я была женщиной, которая сама выбирает свою судьбу. И в этой судьбе больше не было места для тех, кто оценивает людей по чистоте их родословной, забывая о чистоте собственной души.
Дождь снова начал накрапывать на стекло, но теперь он не казался мне зловещим. Это был дождь, который смывал старую пыль, давая дорогу новой, чистой весне.
