Кухня была залита тусклым светом единственной лампочки. Анна стояла у плиты, помешивая густой соус. На ней был видавший виды фартук в мелкий цветочек — её верная броня от жирных брызг и реальности. За десять лет брака с Вадимом её гардероб превратился в коллекцию «немарких» вещей: серые свитера, бежевые брюки, удобные тапочки. Вадим говорил, что это «практично», и она верила.
— Аня, ты вообще меня слышишь? — Голос мужа ворвался в её мысли, острый и холодный, как лезвие ножа.
Вадим стоял в дверях, поправляя манжеты дорогой рубашки. Он работал ведущим аналитиком в «Авангард-Групп» и в последние годы всё больше напоминал глянцевую версию самого себя.
— Я слышу, Вадим. Юбилей господина Соколовского. Суббота.
— Именно. И я повторяю: мне невыносимо стыдно тащить тебя туда. Ты посмотри на свои руки! Ты пахнешь чесноком и бытовой химией. Там соберутся люди, которые покупают картины на аукционах, а ты... ты даже не сможешь отличить просекко от шампанского. Ты будешь там как бедная родственница, опозоришь меня перед элитой. Может, скажем, что ты приболела?
Анна замерла. Внутри что-то тихо хрустнуло — тонкая льдинка, державшаяся годами. Она вспомнила, как когда-то, в институте, она писала лучшие эссе по истории искусств. Как она любила танцевать. Куда всё это делось? Оно было погребено под слоями его «практичности» и её желания быть «удобной».
— В приглашении сказано «с супругами», Вадим. Соколовский — старомодный человек, он ценит семейные ценности. Если я не приду, это вызовет вопросы о твоей надежности. Ты же хочешь место вице-президента?
Вадим скривился, понимая, что она права.
— Ладно. Но, ради всего святого, сиди тихо. Купи себе что-нибудь... неприметное. И не вздумай со всеми здороваться, просто кивай. Я постараюсь найти нам место в самом дальнем углу, чтобы ты поменьше отсвечивала.
Он вышел, оставив после себя шлейф дорогого парфюма и ледяную пустоту. Анна медленно сняла фартук. Она посмотрела на свои руки — кожа была сухой, но пальцы всё еще оставались длинными и тонкими.
Она прошла в спальню и достала из-под матраса старую жестяную коробку из-под печенья. Там лежали её «гробовые» — деньги, которые она откладывала годами, подрабатывая переводами с французского по ночам, когда муж спал. Вадим об этом не знал. Он считал, что её копеечная зарплата в библиотеке уходит на хозяйство.
Там было достаточно. Достаточно, чтобы объявить войну.
На следующее утро Анна не пошла на рынок. Она направилась в самый престижный салон красоты города, о котором знала только из журналов, оставленных в приемной стоматолога.
— Мне нужно всё, — сказала она администратору, глядя на свое отражение в зеркале. Из зазеркалья на неё смотрела уставшая женщина с тусклым пучком волос. — Маникюр, спа, уход. И позовите вашего лучшего стилиста.
Стилист по имени Марк, мужчина с пронзительными глазами, долго рассматривал её, обходя кругом.
— У вас костная структура как у античной статуи, — наконец произнес он. — Зачем вы прячете её под этим... трикотажным ужасом?
— Я долго спала, Марк, — тихо ответила Анна. — Но сегодня я хочу проснуться.
Следующие три дня превратились в марафон. Массаж вернул её телу забытую гибкость. Маски оживили кожу, вернув ей фарфоровое сияние. Марк наколдовал с волосами: теперь это был сложный оттенок «холодный каштан», который переливался на свету, как дорогой шелк.
Но главным было платье.
Она нашла его в маленьком закрытом ателье. Это было не платье, а вторая кожа. Тяжелый шелк цвета глубокой полночи. Закрытое спереди, с высокой горловиной, подчеркивающей длинную шею, оно имело глубокий, дерзкий вырез на спине, доходящий до самой талии. Оно скрывало всё, что Анна считала своими недостатками, и превращало её силуэт в песочные часы — символ женственности, о котором она и сама забыла.
Суббота наступила внезапно. Вадим уехал раньше «по делам», велев ей вызвать такси и приехать ровно к восьми, чтобы «проскользнуть незаметно».
Анна стояла перед зеркалом в полный рост. На ней было то самое платье. На ногах — тонкие шпильки, которые заставляли её держать спину так ровно, словно в неё вставили стальной стержень. Минимум макияжа, только акцент на глаза — огромные, сияющие, полные затаенной грусти и новой силы. На шее — единственная нить жемчуга, наследство бабушки, которое Вадим называл «старьем».
Она набросила на плечи легкое пальто и вышла из дома. Она не чувствовала страха. Она чувствовала, как внутри неё пробуждается хищница, которая слишком долго была заперта в клетке из быта и равнодушия.
Когда такси остановилось у парадного входа в особняк Соколовского, швейцар поспешил открыть ей дверь. Он смотрел на неё с искренним восхищением, не узнавая в этой величественной даме ту женщину, которая иногда проходила мимо с тяжелыми сумками.
Анна вошла в холл. Золото, хрусталь, шум голосов. Она увидела Вадима издалека. Он стоял в кругу коллег, что-то весело рассказывая и постоянно оглядываясь на вход с выражением тревоги на лице. Он ждал «серую мышь», за которую ему будет стыдно.
Она сбросила пальто на руки гардеробщику и вошла в зал. Шум мгновенно стих в радиусе пяти метров от неё. Мужчины оборачивались, женщины прищуривались.
Она шла медленно, плавно, с той грацией, которую ей подарили занятия балетом в детстве. Вадим не заметил её приближения, пока его коллега не толкнул его в бок:
— Вадим, смотри... Какая женщина. Ты знаешь её?
Вадим обернулся, его взгляд скользнул по фигуре в темно-синем шелке, поднялся к лицу... и застыл. Бокал с шампанским в его руке опасно накренился.
— Аня? — его голос сорвался на шепот. — Это... ты?
Она слегка улыбнулась — не той робкой улыбкой, к которой он привык, а загадочной и далекой.
— Добрый вечер, дорогой. Кажется, я не опоздала?
В этот момент толпа расступилась. К ним шел сам хозяин вечера — Аркадий Соколовский. Человек, которого боялись и уважали, вдовец, чье сердце считалось неприступной крепостью, и меценат, чье слово в мире искусства было законом. Его взгляд сразу выхватил Анну из толпы.
— Вадим Викторович, — звучно произнес Соколовский, не сводя глаз с Анны. — Вы скрывали от нас настоящее сокровище. Познакомьте же нас.
Вадим стоял с открытым ртом, пытаясь осознать, что женщина перед ним — та самая «серая мышь», которую он хотел спрятать в углу.
Вадим чувствовал, как воротничок рубашки, еще утром казавшийся идеально подогнанным, внезапно стал тесен. Он сглотнул, пытаясь вернуть себе дар речи. Вокруг них образовался вакуум — гости невольно замедляли шаг, привлеченные странной мизансценой. Тишина была почти осязаемой, нарушаемой лишь далеким перебором струн арфы из глубины зала.
— Это... — Вадим запнулся, и в его голосе промелькнула незнакомая Анне нотка паники. — Это моя супруга, Анна. Простите, Аркадий Григорьевич, она... она немного задержалась у стилиста.
Соколовский даже не взглянул на Вадима. Его внимание было полностью поглощено Анной. Он не протянул руку для формального рукопожатия, а слегка склонил голову — жест, который в его кругах значил гораздо больше, чем дежурная любезность.
— Анна... — Соколовский произнес её имя медленно, словно пробуя на вкус. — Редкое сочетание имени и облика. Вы выглядите так, будто сошли с полотна прерафаэлитов, но принесли с собой современную элегантность. Вадим Викторович, вы настоящий эгоист. Столько лет скрывать такую жемчужину от нашего общества — это почти преступление против эстетики.
Анна почувствовала, как по спине пробежал холодок, но не от страха, а от непривычного возбуждения. Она посмотрела Соколовскому прямо в глаза. У него был взгляд человека, который видел всё, но внезапно нашел что-то, способное его удивить.
— Благодарю вас, Аркадий Григорьевич, — её голос звучал чисто и уверенно. — Вадим всегда очень заботится о моем спокойствии. Он считает, что шумные вечера могут быть утомительны для... «домашней женщины».
Она произнесла эти слова с легкой, почти неуловимой иронией. Вадим сжал её локоть чуть сильнее, чем следовало. Это был его привычный жест — знак контроля, приказ замолчать. Но Анна, не меняя выражения лица, мягко высвободила руку, поправляя воображаемую складку на платье.
— О, я уверен, что «шум» этого вечера только выиграет от вашего присутствия, — улыбнулся Соколовский. — Позвольте мне украсть вашу супругу на пару минут? Я хотел бы показать ей коллекцию малой пластики в той нише. Вадим Викторович, вы ведь не будете против? Уверен, господин Ковальский из министерства как раз хотел обсудить с вами квартальный отчет.
Вадим открыл рот, чтобы что-то возразить, но Соколовский уже предложил Анне локоть. Отказать хозяину дома, человеку, от которого зависела вся карьера, было равносильно профессиональному самоубийству.
— Конечно... Конечно, Аркадий Григорьевич. Анечка, я буду... я буду здесь, в баре. Не задерживайся.
Последние слова он бросил ей вслед почти с угрозой, но Анна уже не слушала. Она шла под руку с самым влиятельным человеком в городе, ощущая кожей взгляды десятков женщин, чьи бриллианты стоили целые состояния, но чьи лица были похожи друг на друга из-за одинаковой пластики и натянутых улыбок.
Они подошли к витрине с изящными бронзовыми статуэтками. Соколовский молчал, давая ей возможность первой оценить экспонаты.
— Это ранний Роден? — тихо спросила Анна, склонив голову. — Удивительная экспрессия для такой миниатюры. Видно, как напряжены мышцы, хотя фигурка не больше ладони.
Соколовский замер. Он ожидал комплимента интерьеру или восторженного вздоха по поводу цены, но никак не узнавания авторского стиля.
— Вы разбираетесь в скульптуре? — в его голосе прозвучал искренний интерес.
— Я изучала историю искусств. Давно. В другой жизни, — ответила она, и тень грусти промелькнула в её глазах. — Моя дипломная работа была посвящена влиянию античности на французский модернизм. Но жизнь внесла свои коррективы. Кухня, отчеты мужа и... «практичность» заменяют искусство довольно быстро.
— Искусство нельзя заменить, Анна. Его можно только заставить замолчать на время, — Соколовский повернулся к ней всем корпусом. — Знаете, почему я подошел именно к вам? Не только из-за платья, хотя оно безупречно. В этом зале много красивых женщин, но все они — как декорации. Они кричат о своем присутствии. А вы... вы звучите как тихая, глубокая музыка. Вы здесь чужая, не так ли?
— Я долгое время была чужой самой себе, — призналась она, удивляясь собственной откровенности. — Сегодня я впервые за десять лет надела то, что хотела я, а не то, что одобрил мой муж.
Тем временем Вадим, стоя у барной стойки, нервно потягивал виски. Его расчет на то, что Анна «тихо посидит в углу», рухнул в первую же секунду. Он видел, как она смеется над какой-то фразой босса. Видел, как свет люстр играет в её новых волосах. Она выглядела не просто красиво — она выглядела дорого и недоступно. И это бесило его больше всего. Он чувствовал, что теряет право собственности на этот «предмет интерьера», который всегда был под рукой.
К нему подошел заместитель Соколовского, вальяжный мужчина по фамилии Левицкий.
— Слушай, Вадим, ты что, в лотерею выиграл? Где ты прятал такую жену? Моя супруга уже полчаса пытается выяснить, в каком бутике она взяла это платье. Говорит, это кутюрная работа, не меньше.
— Это просто удачный выбор, — буркнул Вадим, чувствуя, как внутри закипает глухая злость. — Ничего особенного.
— «Ничего особенного»? — Левицкий расхохотался. — Старик Аркадий на неё смотрит так, будто собирается предложить ей место в совете директоров... или в своем сердце. Ты бы присмотрел за ней, парень. Такие женщины на дороге не валяются.
Вадим поставил стакан на стойку так резко, что лед звякнул о стекло. Он направился к ним, намереваясь прервать этот затянувшийся тет-а-тет.
— Аркадий Григорьевич, прошу прощения, — вклинился он, натянуто улыбаясь. — Нас зовут к столу. Анне, наверное, пора...
— Нам всем пора, Вадим Викторович, — перебил его Соколовский, но руки Анны не отпустил. — Более того, я распорядился изменить рассадку. Я хочу, чтобы Анна сидела по правую руку от меня. У нас нашлось много общих тем для обсуждения — от Родена до перспектив реставрации городского музея.
Лицо Вадима пошло красными пятнами. По правую руку от юбиляра? Это место для самых почетных гостей. Для жен губернаторов или главных акционеров.
— Но... там ведь место для госпожи Бельской! — выпалил он, теряя остатки такта.
— Госпожа Бельская поймет, — отрезал Соколовский, и в его голосе прозвучал металл. — А если нет — это её проблемы. Идемте, Анна?
Они направились к огромному банкетному столу. Анна чувствовала, как её прежняя жизнь осыпается, словно сухая штукатурка. Она видела перекошенное лицо мужа, который был вынужден плестись следом, садясь на место, которое было гораздо скромнее того, что заняла его «серая мышь».
За столом Соколовский не умолкал. Он игнорировал тосты в свою честь, лишь вежливо кивая, и всё время обращался к Анне.
— Скажите, Анна, если бы у вас была возможность завтра же заняться тем, о чем вы мечтали в институте, что бы это было?
Анна на секунду задумалась. Она чувствовала на себе яростный взгляд Вадима, сидевшего через три стула. Он явно хотел, чтобы она сказала что-то вроде «я мечтаю о новой стиральной машине» или «я просто счастлива быть женой».
— Я бы открыла галерею для молодых художников, которым негде выставляться, — твердо сказала она. — У нас в городе столько талантов, которые гибнут под гнетом быта и отсутствия веры в них. Я знаю, каково это — когда твой талант считают «милым хобби», не заслуживающим внимания.
Соколовский медленно захлопал. Негромко, но в наступившей тишине этот звук был подобен выстрелу.
— Браво. Искренность — редкий гость на таких вечерах.
Вадим не выдержал. Он резко встал, задев стул.
— Анна, мне кажется, ты переутомилась. Нам пора домой. У тебя завтра много дел по хозяйству.
Все за столом замерли. Это было грубо, нелепо и выдавало его мелочную натуру. Соколовский медленно поднял глаза на Вадима. В его взгляде не было злости — только глубокое, холодное презрение.
— Вадим Викторович, — тихо произнес босс. — Вы, кажется, забыли, в чьем доме находитесь. И, что более важно, вы забыли, какая женщина находится рядом с вами. Берегите её... если, конечно, еще сможете. Потому что такие бриллианты не терпят грубой оправы.
Анна посмотрела на мужа. Она вдруг увидела его таким, каким он был на самом деле: маленьким, закомплексованным человечком, который самоутверждался, принижая её. И в этот момент она поняла, что больше никогда не наденет тот старый фартук в цветочек.
— Я остаюсь, Вадим, — спокойно сказала она. — А ты, если хочешь, можешь ехать. Такси на стоянке много.
Вадим стоял посреди банкетного зала, и тишина, воцарившаяся вокруг, казалась ему грохотом обвала. Лица коллег, акционеров и их лощеных жен слились в одну пеструю маску осуждения. Еще минуту назад он был перспективным аналитиком, «человеком на взлете», а сейчас превратился в ревнивого скандалиста, который пытается командовать женщиной, затмившей саму хозяйку вечера.
— Я... я подожду в машине, — выдавил он, чувствуя, как краска стыда заливает шею. Его голос прозвучал тонко и жалко.
Он развернулся и почти бегом бросился к выходу, едва не сбив официанта с подносом. Никто не двинулся, чтобы его остановить. Соколовский проводил его ледяным взглядом, а затем снова повернулся к Анне, и его лицо мгновенно смягчилось.
— Кажется, мы избавились от лишнего шума, — негромко произнес Аркадий. — Вы удивительно смелая женщина, Анна. Многие на вашем месте предпочли бы подчиниться, чтобы не устраивать сцену.
— Я слишком долго избегала сцен ценой собственной жизни, — ответила Анна. Её руки чуть заметно дрожали, но голос оставался твердым. — Оказывается, сцена — это не так страшно, как тишина в четырех стенах.
Соколовский подал знак музыкантам. Струнный квартет заиграл нечто более динамичное и современное. Атмосфера за столом начала восстанавливаться, гости заговорили, делая вид, что ничего экстраординарного не произошло, хотя Анна кожей чувствовала, что стала главной темой всех шепотков.
— Пойдемте на террасу, Анна. Там легче дышать, — предложил Аркадий.
Они вышли через высокие французские окна. Ночной воздух был прохладным, он приятно холодил обнаженную спину Анны. Город внизу расстилался ковром из огней, и отсюда, с высоты пентхауса, всё казалось маленьким и незначительным — и старые обиды, и невымытая посуда, и Вадим, который, вероятно, сейчас мерил шагами тротуар внизу.
Соколовский облокотился на мраморные перила.
— Знаете, Анна, я ведь не просто меценат. Я коллекционер. Но я коллекционирую не только вещи. Я ищу смыслы. Моя покойная жена была художницей. Она видела мир в цвете, даже когда было пасмурно. Когда её не стало, мир для меня стал монохромным. Но сегодня... — он посмотрел на неё, и в свете садовых фонарей его глаза казались почти черными. — Сегодня я увидел человека, который решил вернуть себе свои цвета. Это восхищает больше, чем любой шедевр в моей галерее.
— Почему вы помогаете мне? — прямо спросила Анна. — Мы едва знакомы. Вы рискуете своей репутацией, выставляя моего мужа дураком перед всем цветом бизнеса.
Соколовский усмехнулся — открыто и почти по-мальчишески.
— Ваш муж сам прекрасно справляется с этой ролью, я лишь подсветил декорации. А помогаю я вам потому, что не выношу, когда талантливых людей используют как подставки для чужого эго. Вы упомянули галерею... Вы действительно этого хотите? Или это была просто красивая фраза, чтобы уколоть Вадима?
Анна замолчала, глядя на огни города. Она вдруг поняла, что этот вечер — не просто месть. Это точка невозврата.
— Я мечтаю об этом десять лет. У меня есть наброски, есть бизнес-план, который я переписывала сотни раз в своей голове, пока гладила его рубашки. Я знаю, какие художники сейчас нуждаются в поддержке. Но у меня нет ничего, кроме этого платья и старой нитки жемчуга.
— У вас есть кое-что более ценное, — Соколовский подошел ближе, но не нарушил её личное пространство. — У вас есть вкус и честность. Завтра мой юрист свяжется с вами. У меня есть пустующее помещение в старом центре. Раньше там была типография, высокие потолки, много света... Идеально для галереи.
— Вы предлагаете мне работу? — Анна удивленно приподняла брови.
— Я предлагаю вам партнерство. Я инвестирую, вы — творите. Но есть одно условие.
Анна внутренне сжалась. «Вот оно, — подумала она. — Сейчас последует плата, которую всегда требуют такие мужчины». Она уже приготовилась вежливо, но твердо отказаться, как вдруг Аркадий договорил:
— Условие простое: вы больше никогда не наденете тот серый фартук. Ни в прямом, ни в переносном смысле. Вы больше не будете прятать то, кем вы являетесь.
Анна почувствовала, как к горлу подступил комок. Это было признание её личности, которого она не слышала целую вечность.
Тем временем Вадим не уехал. Он сидел в баре на первом этаже особняка, заказывая одну порцию виски за другой. Гнев внутри него сменился липким страхом. Он понимал, что перегнул палку. Но больше всего его пугало то, что он действительно не узнал свою жену. Та женщина на террасе — сияющая, умная, привлекательная — была ему чужой. И эта чужая женщина была чертовски опасна для его привычного, уютного мира, где он был богом и господином.
Он решил вернуться в зал. Он должен забрать её. Прямо сейчас. Силой, если потребуется. Он докажет всем, и прежде всего Соколовскому, что она принадлежит ему.
Вадим вошел на террасу как раз в тот момент, когда Соколовский осторожно коснулся руки Анны, помогая ей поправить шаль, которую вынес официант.
— Хватит! — выкрикнул Вадим, привлекая внимание немногих гостей, оказавшихся поблизости. — Анна, я сказал: мы уходим! Ты совсем потеряла стыд? Флиртуешь с моим начальником на глазах у всех?
Анна медленно повернулась. В её глазах не было страха. Было лишь глубокое, бесконечное утомление.
— Я не флиртую, Вадим. Я разговариваю. Это то, что люди делают, когда уважают друг друга.
— Уважать?! — Вадим подскочил к ней, его лицо было искажено гримасой. — За что тебя уважать? За то, что ты потратила мои деньги на эту тряпку? За то, что ты строишь из себя светскую львицу, хотя сама — пустое место? Посмотри на себя! Завтра ты снимешь это платье, и снова будешь никем!
Соколовский сделал шаг вперед, заслоняя Анну своим плечом. Его голос был тихим, но в нем слышался рокот приближающегося шторма.
— Вадим Викторович, вы пьяны и ведете себя недостойно. Я бы советовал вам уйти, пока я не вызвал охрану. И, кстати, деньги на это платье были её собственными. Я знаю цену вещам и людям — Анна стоит гораздо больше, чем вы способны заработать за всю жизнь.
— Да что вы знаете! — Вадим замахнулся, но Соколовский перехватил его руку железной хваткой. — Она — моя жена!
— Была, — тихо произнесла Анна из-за спины Аркадия. — Была, Вадим.
Она сняла с пальца обручальное кольцо — простое, золотое, которое когда-то казалось ей символом вечной любви. Она положила его на мраморный столик рядом с недопитым бокалом шампанского. Звук падения металла о камень был коротким и окончательным.
— Завтра я заберу свои вещи. Те немногие, что мне действительно дороги. Остальное можешь оставить себе. «Практичность» тебе очень пригодится.
Вадим застыл, глядя на кольцо. В этот момент он понял, что его карьера в «Авангард-Групп» окончена, но, что гораздо страшнее, он потерял единственного человека, который любил его искренне, а не за должность или статус.
— Анна... — пролепетал он, но она уже не смотрела на него.
— Аркадий Григорьевич, — Анна повернулась к меценату. — Вы говорили о типографии. Там действительно много света?
— Завтра утром вы увидите это сами, — улыбнулся Соколовский. — Позвольте мне проводить вас до машины. Мой водитель отвезет вас... куда вы пожелаете.
Анна прошла мимо Вадима, не задев его даже краем своего шелкового платья. Она шла с высоко поднятой головой, и шлейф её духов — тонкий, с нотками ириса и пороха — еще долго висел в воздухе террасы.
Беречь её было уже поздно. Она научилась беречь себя сама.
Прошло три месяца. Январское солнце, холодное и ослепительно яркое, заливало просторный зал бывшей типографии. Здесь больше не пахло свинцом и дешевой краской; теперь в воздухе витал аромат свежесваренного кофе, дорогого парфюма и едва уловимый, будоражащий запах свежего льняного холста.
Анна стояла у огромного панорамного окна, глядя на город. На ней был строгий брючный костюм цвета слоновой кости — безупречный крой, подчеркивающий её новую, уверенную осанку. Волосы, которые она раньше прятала в унылый пучок, теперь свободно рассыпались по плечам мягкими волнами. Она больше не была «серой мышью». Она была Анной Демидовой — основательницей самой обсуждаемой галереи сезона.
Сегодня вечером — официальное открытие.
— Вы снова это делаете, — раздался за спиной мягкий, глубокий голос.
Анна обернулась и улыбнулась. Аркадий Соколовский стоял в дверях, держа в руках небольшой сверток. За эти месяцы их отношения переросли из делового партнерства в нечто более тонкое и глубокое. Он не торопил её, понимая, что после десяти лет эмоционального плена ей нужно заново научиться дышать.
— Что я делаю? — спросила она.
— Пытаетесь рассмотреть в окне свое прошлое. Поверьте, там нет ничего, что стоило бы вашего внимания.
Он подошел ближе и протянул ей сверток. Внутри оказалась старинная книга в кожаном переплете — каталог французской выставки 1920-х годов.
— Для вашей библиотеки в кабинете. Чтобы помнили: искусство всегда побеждает быт.
— Спасибо, Аркадий. Без вас я бы...
— Без меня вы бы сделали это всё равно, — перебил он её. — Возможно, на пару месяцев позже. Я лишь предоставил стены. Свет и душу в них вдохнули вы.
В этот момент в дверях галереи послышался шум. Один из охранников, нанятых для вечернего приема, пытался кого-то не пустить. Анна нахмурилась и вышла в вестибюль.
У входа стоял Вадим.
Она едва узнала его. За три месяца он словно уменьшился в размерах. Его дорогой костюм выглядел помятым, а на лице залегли глубокие тени. После того вечера его карьера пошла под откос: Соколовский не увольнял его официально, но Вадим стал «невидимым». Его не приглашали на совещания, его отчеты возвращались непрочитанными. Коллеги, еще недавно лебезившие перед ним, теперь обходили его стороной.
— Пропустите его, — негромко сказала Анна охране.
Вадим вошел, нервно озираясь. Он смотрел на белоснежные стены, на изысканные скульптуры в нишах, на огромные полотна молодых художников. Его взгляд остановился на Анне, и в нем промелькнуло отчаяние, смешанное с горьким осознанием.
— Аня... я пришел поговорить, — начал он. Его голос дрожал. — Я видел афиши по всему городу. «Галерея А.Д.». Я не верил, что это ты.
— Как видишь, Вадим, — спокойно ответила она. — Что тебе нужно?
— Я... я совершил ошибку. Большую ошибку. — Он сделал шаг к ней, но наткнулся на спокойный, непроницаемый взгляд Аркадия, стоявшего чуть поодаль. — Дома стало пусто. Некому готовить, некому... Я имею в виду, мне не хватает тебя. Я всё осознал. Давай начнем сначала? Я куплю тебе любое платье. Я разрешу тебе заниматься этой галереей, если хочешь. Только вернись. Без тебя всё разваливается.
Анна слушала его и чувствовала удивительную вещь: ей не было больно. Ей даже не было его жаль. Она смотрела на него так, как смотрят на старую, изношенную вещь, которую когда-то любили, но которая больше не выполняет свою функцию.
— Ты не понимаешь, Вадим, — мягко сказала она. — Ты до сих пор говоришь «я разрешу». Ты до сих пор думаешь, что можешь давать мне право быть собой. Но мне больше не нужно твое разрешение.
— Но мы же семья! Десять лет...
— Десять лет я была твоей тенью, Вадим. А тени исчезают, когда зажигается настоящий свет. Ты не любишь меня. Ты любишь тот комфорт, который я тебе создавала ценой своей индивидуальности. Тебе не нужна жена — тебе нужен бесплатный стилист, кухарка и горничная в одном флаконе.
Вадим посмотрел на Соколовского, и в его глазах вспыхнула старая злоба.
— Это он, да? Это он тебя купил? Стены, картины... Ты просто сменила одного хозяина на другого!
Аркадий хотел было шагнуть вперед, но Анна остановила его жестом руки. Она подошла к Вадиму почти вплотную.
— Знаешь, в чем разница между тобой и Аркадием? — прошептала она. — Ты видел во мне «серую мышь» и делал всё, чтобы я ею оставалась. А он увидел во мне женщину еще тогда, когда я сама в это не верила. Он не покупал меня. Он инвестировал в талант. И сегодня я возвращаю ему первый транш — не деньгами, а успехом этого места.
Она указала на дверь.
— Уходи, Вадим. Твое время в моей жизни истекло. И, пожалуйста, не приходи на открытие. Здесь будут люди, которые ценят искусство, а не статус. Ты там снова будешь чувствовать себя... как бы это сказать... «бедным родственником».
Вадим открыл рот, чтобы что-то крикнуть, но слова застряли в горле. Он понял, что проиграл окончательно. Он развернулся и побрел к выходу, его шаги по дорогому паркету звучали глухо и одиноко.
Анна вернулась к Аркадию. Тот внимательно смотрел на неё.
— Вы в порядке?
— Знаете, — она глубоко вздохнула, — я только что поняла, что окончательно сняла тот невидимый фартук.
Вечер открытия стал триумфом. Залы были полны людей. Критики шептались о «новом слове в культурной жизни города», художники благодарили свою покровительницу, а фотографы бесконечно щелкали затворами камер, пытаясь поймать улыбку хозяйки вечера.
Когда последние гости разошлись, и в галерее остались только они вдвоем, Аркадий наполнил два бокала шампанским.
— За начало новой главы? — предложил он.
Анна посмотрела на свое отражение в темном стекле окна. В нем больше не было усталой женщины. Там была женщина, которая сама пишет свою историю.
— За то, чтобы никогда не бояться быть слишком яркой, — ответила она.
Они стояли в тишине огромного, светлого пространства. Впереди был целый мир, полный красок, выставок и путешествий. И в этом мире больше не было места серому цвету — только если это не был оттенок на полотне великого мастера, который Анна Демидова обязательно откроет для всех.
Беречь её было уже не нужно. Она стала той силой, которая сама способна оберегать красоту этого мира.
