Не ночь порождает страхи; скорее, они, как звезды, есть всегда, но сияние дня скрывает их из вида. – Брейер, «Когда Ницше плакал»
Здесь так мало места. На часах — полночь. Мы уже выключили везде свет, сели в угол дивана в гостиной, включили посредственные тв-шоу для фона. Муж раздвинул шторы; мы смотрели в окно. В подъезде напротив как всегда моргала лампочка — все привыкли, и в иной обычный день она бы не доставляла неудобств, но в тот вечер она вызывала дрожь и усиливала с каждым моментом выключения света.
Соседи панически завешивали шторы; в их движениях мы слышали внутренний крик. У каждого он был свой: страх, гнев, долг, отчаяние, стыд, вина, презрение, покинутость и ещё бесконечное множество оттенков. Мы стали свидетелями жалких попыток спрятать, жадно удержать их. Казалось, если сказать «бу», они истерически начнут рисовать решётку простым карандашом на стеклах, сшивать шторы нитками, прибивать гвоздями к стенам. А сами наденут обои и будут стоять, прижавшись к стене, затаив дыхание, пока вовсе не перестанут дышать. Иллюзия безопасности. Но баррикада была слишком мягкая, а перчатка на банке с домашним забродившим вином норовила слететь — и с таким безжалостным взрывом, что пришлось бы собирать ягоды по частям.
Мы сидели и смотрели: по кондиционерам пробирался Он. То ли чёрт, то ли демон, то ли Тень. Его нельзя было рассмотреть, хоть он и был близок; его нельзя было услышать, потому что мы слышали крики чужих душ в этой тотальной тишине. Он, как хамелеон, перебирал все оттенки глубокого чёрного, отодвигал шторы и уничтожал тех, кто за ними, одного за другим.
Мы, засвеченные LED-дисплеем, были как главные актёры хоррора — на сцене и в ожидании участи наших душ.
— Почему мы не закрываем шторы? Он же нас так видит, — спросила я, одновременно со страхом и принятием.
— Так он подумает, что мы его не боимся, и не станет нас трогать, — невозмутимо ответил муж.
— Убедительно, — отрезала я, но соврала.
Не знала, о чём в тот миг думал муж, но он казался смелым и уверенным. Я только надеялась, что он честен с собой.
Замкнутый по периметру дом с внутренним двором впервые показался мне ловушкой, а не укрытием. Тут тесно. Снег не падает вниз, а подхватывается восходящим потоком и вихрится наверх. Видно лишь крошечный кусочек неба. Свет приходит позже и уходит раньше. Воздуха не больше, как ни открой окно. Зато когда осенью деревья осыпаются, листья не разлетаются. Их так много, что хочется нырнуть, как в надувные сферы, и затеряться. Летом тут душнее, особенно если все дети района надышали и калитку не открывают. И вот сейчас именно здесь ходит Он, не пропуская ни одного окна, ни одной души, ни одного крика, ни одного задержанного дыхания в надежде быть.
Он уже подходил к нашему окну. Я его не слышала, но знала это: слышен был лишь стук сердца в горле. Может, зря, но я вскочила и закрыла шторы. Мои руки дрожали, щеки холодели; я искала убежище в глазах мужа. Мы ждали.
На мгновение казалось, что Он прошёл мимо. А может, это была просто мечта из будущего.
Из-за шторы сначала выглянула рука, затем — по частям, а потом — Он целиком. В тот момент хотелось только выключить телевизор и позволить тишине быть. Но бежать за пультом казалось нарушением чего-то священного. Он медленно шёл к нам. Я чуть было не крикнула «Не трогай меня». Но в одном его взгляде я прочла свою безопасность: он пришёл не за мной — за всеми, но не за мной.
Я смотрела в окно и думала: а замечает ли ещё кто-то, что здесь единственная звезда — та самая моргающая лампочка; что ночь сражается с десятками ярких подъездов, отвоёвывая своё время?
Тут так мало места, но так много пространства. Так глубоко, что можно утонуть. И это уже не окно: глаза давно закрыты.