Марта всегда гордилась своим умением сочувствовать. В её мире, выстроенном из графиков, деловых встреч и идеально отглаженных рубашек, всегда оставалось место для «тихого подвига». Она работала ведущим аналитиком в крупном инвестиционном фонде, и её жизнь напоминала отлаженный часовой механизм. Но сегодня механизм дал сбой.
Октябрьский вечер в Петербурге выдался на редкость скверным. Ледяной дождь со снегом превратил улицы в каток, а небо — в грязно-серый саван. Машина Марты, верная «Ауди», закапризничала и заглохла прямо посреди Литейного проспекта. Вызвав эвакуатор и осознав, что такси придется ждать не меньше часа из-за девятибалльных пробок, Марта, дрожа от холода в своем тонком кашемировом пальто, добежала до ближайшей остановки.
Именно там она увидела её.
Женщина сидела на самом краю скамьи, сжавшись в комок. На ней было нелепое, поношенное пальто неопределенного цвета, выцветший платок и промокшие насквозь ботинки, которые явно видели лучшие времена еще в прошлом десятилетии. У её ног стояла потертая сумка, из которой торчал край свернутой газеты. Она не смотрела в телефон, не искала транспорт. Она просто смотрела в одну точку перед собой, и в этом взгляде было столько тихого, смиренного отчаяния, что у Марты защемило сердце.
«Типичная жертва обстоятельств», — пронеслось в голове у Марты. Она знала этот типаж: маленькие люди, раздавленные большим городом. Одинокие, невостребованные, не сумевшие вписаться в круговорот успеха.
— Девушка, вам плохо? — мягко спросила Марта, подходя ближе. От неё пахло дорогим парфюмом и кофейней, в которой она надеялась согреться.
Женщина медленно подняла голову. У неё были удивительно светлые, почти прозрачные глаза, обрамленные сеточкой ранних морщин. На вид ей можно было дать и тридцать, и пятьдесят — нищета часто стирает возраст.
— Просто холодно, — тихо ответила она. Голос был на удивление приятным, без тени хрипоты или грубости. — И долго нет моего автобуса.
— В такую погоду транспорт ходит ужасно, — Марта присела рядом, игнорируя то, что край её светлых брюк касается грязной скамьи. — Может, я могу вам помочь? Вызовем такси? Я оплачу.
Женщина едва заметно улыбнулась. В этой улыбке не было жадности или радости, только странная, печальная мудрость.
— Спасибо. Вы очень добры. Но такси сюда не поедет, здесь всё перекрыто из-за аварии впереди. Я подожду. Мне не привыкать ждать.
Марте стало невыносимо жаль эту «неудачницу». Она представила её крохотную комнату в коммуналке, чай с сушками и вечное одиночество перед мерцающим экраном старого телевизора. В порыве внезапного импульса Марта открыла сумочку, достала свою запасную теплую шаль — подарок из Парижа — и набросила на плечи незнакомке.
— Возьмите. Вам нужнее. И вот… — Марта протянула визитку и несколько крупных купюр. — Если вам совсем станет туго, позвоните. Я работаю в фонде «Атлант», мы иногда помогаем с трудоустройством тем, кто оказался в сложной ситуации.
Незнакомка посмотрела на деньги, потом на шаль, и наконец — прямо в глаза Марте. В этот момент Марте показалось, что это она сама выглядит нелепо со своей жалостью и дорогими аксессуарами.
— «Атлант»? — переспросила женщина. — Красивое название. Вы верите, что Атланты еще держат небо, Марта?
— Я верю в то, что люди должны помогать друг другу, — твердо ответила Марта.
В этот момент шум дождя перекрыл низкий, едва уловимый гул мощного двигателя. К остановке, плавно рассекая лужи, подкатил черный матовый внедорожник. Это был не просто автомобиль, а настоящий бронированный зверь — «Роллс-Ройс Куллинан», чья стоимость равнялась бюджету небольшого провинциального города. Машина остановилась в сантиметре от края тротуара, именно там, где сидела «неудачница».
Марта невольно отпрянула. Такие машины не останавливаются на остановках. Из них не выходят люди, чтобы спросить дорогу.
Тяжелая дверь плавно открылась. Из салона, подсвеченного мягким янтарным светом, пахнуло кожей и элитным табаком. На асфальт ступил мужчина. Он был в безупречном костюме-тройке, без плаща, словно холод и дождь не имели над ним власти. Его лицо было жестким, с волевым подбородком и глазами цвета грозового неба.
Марта узнала его мгновенно. Давид Волков. Человек, который владел половиной недвижимости в этом городе. Человек, о котором в бизнес-кругах говорили шепотом, называя его «Ледяным королем». И он был тем самым человеком, который завтра должен был подписать (или навсегда отклонить) слияние её фонда с его корпорацией. Судьба Марты и всей её карьеры зависела от этого мужчины.
Давид проигнорировал Марту, словно она была частью городского ландшафта. Он подошел к женщине в дешевом пальто и, к абсолютному ужасу Марты, склонился в полупоклоне, протягивая руку.
— Мама, — негромко, но отчетливо произнес он. — Я просил тебя не играть в эти игры. Ты промокнешь и заболеешь.
«Неудачница» встала. Её осанка мгновенно изменилась. Плечи расправились, взгляд стал властным и острым. Она поправила дорогую шаль, которую ей только что накинула Марта, и слегка коснулась пальцами лица Давида.
— Иногда полезно вспомнить, как пахнет настоящий дождь, Давид. И как выглядит человеческая доброта.
Она повернулась к застывшей, как соляной столп, Марте.
— Спасибо за шаль, Марта из «Атланта». Мы еще увидимся. Завтра в десять, кажется?
Давид Волков впервые посмотрел на Марту. Его взгляд был холодным, изучающим и пугающе проницательным. Он приподнял бровь, словно оценивая «экспонат», который его мать присмотрела на улице.
Дверь закрылась с глухим, дорогим звуком. Внедорожник бесшумно тронулся с места, оставив Марту одну на пустой остановке под проливным дождем. В её руке всё еще была зажата визитка, которую женщина так и не взяла.
Марта почувствовала, как по спине пробежал холодок, и это был совсем не холод от дождя. Завтрашняя встреча, к которой она готовилась три месяца, только что превратилась из обычных переговоров в опасную игру, правил которой она не знала.
Всю ночь Марта не могла сомкнуть глаз. Образ женщины на остановке — Анны Аркадьевны Волковой, как она выяснила за два часа лихорадочного поиска в интернете — преследовал её. В деловой прессе о матери «Ледяного короля» писали редко. Она считалась затворницей, эксцентричной вдовой основателя империи, которая давно отошла от дел. Никто и представить не мог, что эта женщина развлекается, переодеваясь в лохмотья и проверяя случайных прохожих на человечность.
В девять утра Марта стояла перед зеркалом, поправляя воротник строгого жакета цвета «королевский синий». Руки слегка дрожали. Она понимала: вчерашний инцидент — это либо её счастливый билет, либо смертный приговор для её карьеры.
Офис корпорации «Волков Индастриз» располагался в футуристичном небоскребе из стекла и стали. Здесь всё дышало властью: от безмолвных охранников до запаха озона в лифтах. Когда Марта вошла в приемную на сороковом этаже, её встретила секретарша с лицом фарфоровой куклы.
— Господин Волков ожидает вас. И… — девушка замялась, — госпожа Волкова тоже просила вас пригласить.
Сердце Марты ухнуло куда-то вниз. Она вошла в кабинет.
Огромное пространство с панорамными окнами на Неву было залито холодным утренним светом. Давид сидел за массивным столом из черного дуба, изучая какие-то графики на планшете. А в глубоком кожаном кресле у окна, с чашкой тончайшего фарфора в руках, сидела она.
Сегодня на Анне Аркадьевне был костюм от Chanel и жемчужная нить. Никаких платков и стоптанных ботинок. Но глаза остались те же — пронзительные, видящие человека насквозь.
— Присаживайтесь, Марта, — голос Давида был сухим, как треск ломающегося льда. — Моя мать настояла на том, чтобы лично вернуть вам вашу вещь.
На краю стола лежала та самая парижская шаль, аккуратно сложенная и пахнущая дорогим кондиционером.
— Это было лишним, — тихо произнесла Марта, присаживаясь напротив Давида. — Я дарила её от сердца, не ожидая возврата.
— От сердца? — Давид наконец поднял глаза. — Или из чувства превосходства? В нашем мире жалость часто путают с благотворительностью, чтобы потешить собственное эго.
Марта почувствовала, как к щекам приливает кровь. Она не была из тех, кто дает себя в обиду, даже если перед ней стоял самый влиятельный человек города.
— Жалость — это когда ты смотришь сверху вниз, господин Волков. Сострадание — это когда ты садишься рядом на грязную скамейку. Вчера я просто увидела человека, которому холодно. Если бы я знала, кто это, возможно, я бы побоялась подойти. Так что моя «ошибка» была самой честной вещью за весь день.
В кабинете повисла звенящая тишина. Анна Аркадьевна едва заметно улыбнулась и отпила чай.
— Она мне нравится, Давид, — подала голос старшая Волкова. — В ней есть хребет. Ты собирался раздавить их фонд при слиянии, забрав активы за бесценок. Но теперь мне интересно: что эта девушка предложит нам, кроме шали и добрых слов?
Давид нахмурился. Он перевел взгляд с матери на Марту, и в этом взгляде на мгновение промелькнуло нечто, похожее на любопытство.
— Мы здесь для обсуждения условий сделки, — отрезал он, пододвигая к Марте папку. — Ваше предложение по аудиту «Атланта» имеет массу слабых мест. Вы переоцениваете свои социальные проекты. Школы, больницы… это балласт. Мы — инвестиционная группа, а не красный крест.
Марта открыла папку. Она готовилась к этому бою.
— Эти «балласты», как вы выразились, — это лояльность пяти тысяч сотрудников и налоговые льготы, которые вы потеряете, если превратите их в сухие цифры. Мой фонд — это не просто цифры, это репутация.
Следующий час превратился в интеллектуальную дуэль. Давид атаковал, находя малейшие изъяны в её аргументах, а Марта парировала, используя свою феноменальную память и аналитическое чутье. Она видела, что Давид — блестящий стратег, но он был лишен того, что Анна Аркадьевна называла «дыханием жизни». Для него мир был шахматной доской.
— Достаточно, — внезапно прервал её Давид, когда Марта закончила обоснование доходности по третьему сектору. — Вы убедительны. Но у меня есть условие, которое не прописано в контракте.
Марта напряглась.
— Я слушаю.
— Моя мать считает, что мне не хватает «человеческого фактора» в управлении. Она поставила ультиматум: сделка состоится только в том случае, если вы лично будете курировать интеграцию наших компаний в течение ближайших трех месяцев. И отчитываться вы будете не перед советом директоров, а передо мной. Ежедневно.
Марта взглянула на Анну Аркадьевну. Та хитро подмигнула. Стало ясно — это была ловушка. Изящная, обернутая в шелк и деловые интересы ловушка. Работа с Давидом Волковым бок о бок означала жизнь в эпицентре шторма.
— Почему я? — спросила Марта.
— Потому что вы единственный человек, который за последние пять лет рискнул сесть рядом с «нищенкой» и не побрезговал заговорить с ней, — Давид встал, давая понять, что аудиенция закончена. — И потому что мне интересно, когда ваша вера в людей столкнется с моей реальностью. Кто из нас первым сломается?
Он подошел ближе. Теперь Марта чувствовала его близость — от него веяло силой и странным, едва уловимым одиночеством.
— Завтра в восемь утра вы должны быть здесь. И заберите свою шаль, Марта. В моем кабинете тепло, она вам не понадобится.
Марта взяла шаль. Её пальцы на секунду коснулись пальцев Давида, и между ними словно пробежал электрический разряд. Она быстро отстранилась.
— Я принимаю условия. Но помните, господин Волков: Атланты не просто держат небо. Они иногда его обрушивают, если оно становится слишком тяжелым.
Когда Марта вышла из кабинета, её сердце колотилось так, словно она только что пробежала марафон. Она еще не знала, что за дверью её ждал букет белых лилий и записка без подписи: «Игра началась. Постарайтесь не промокнуть».
Что скрывается за «игрой» Анны Аркадьевны?
Вечером того же дня Марта получила странное сообщение на личный номер. Это был адрес закрытого яхт-клуба и короткая фраза: «Если хотите узнать, почему Давид стал таким, приходите в девять. А.А.»
Марта понимала, что ввязывается в нечто гораздо более сложное, чем просто бизнес-слияние. Это была история семьи, полной тайн, где «неудачница на остановке» была лишь первым слоем маскировки.
Яхт-клуб «Орион» располагался в той части Крестовского острова, где тишина стоила дороже, чем золото. Здесь не было случайных прохожих, а свет фонарей, отражаясь в темной воде Финского залива, казался зыбким и нереальным. Марта приехала ровно в девять, кутаясь в ту самую парижскую шаль. Несмотря на тепло в салоне такси, её бил озноб — предчувствие чего-то необратимого не покидало её с самого утра.
Анна Аркадьевна ждала её на борту белоснежной яхты с лаконичным названием «Стелла». В вечернем платье глубокого винного цвета она выглядела как истинная королева в изгнании. На столе стояли две бокалы и бутылка старого вина.
— Вы пришли, — это не было вопросом. Анна жестом пригласила Марту сесть. — Давид был прав: любопытство в вас сильнее страха. Это хорошее качество для того, кто собирается войти в нашу семью… то есть, в нашу компанию.
— Вы звали меня не для того, чтобы обсуждать котировки акций, — прямо сказала Марта, проигнорировав вино. — Зачем был этот спектакль на остановке? Вы ведь знали, кто я, еще до того, как я открыла рот.
Анна Аркадьевна усмехнулась, и в лунном свете её лицо на миг показалось Марте пугающе похожим на лицо Давида — та же непреклонная воля в складке губ.
— Конечно, знала. Я изучала твое досье три месяца. Ты — идеальный кандидат на роль «совести» для моего сына. Видишь ли, Марта, Давид не всегда был Ледяным королем. Пятнадцать лет назад он был другим: открытым, талантливым музыкантом, который мечтал о консерватории, а не о захвате рынков.
Марта замерла. Сложно было представить Давида Волкова, этого безжалостного хищника, со скрипкой или за роялем.
— Что изменилось? — тихо спросила она.
— Его отец, — Анна посмотрела куда-то вдаль, на огни порта. — Мой муж был человеком огромной силы и такой же огромной жестокости. Он считал музыку слабостью. В ту ночь, когда Давид должен был выступать на своем первом международном конкурсе, отец подстроил аварию. Не смертельную, нет… Но пальцы Давида были раздроблены так, что о сцене пришлось забыть навсегда. Отец сказал ему тогда: «Теперь ты займешься настоящим делом».
Марта почувствовала, как по коже пробежали мурашки. Она вспомнила, как Давид сегодня в кабинете едва заметно потирал левое запястье, когда злился.
— Он сломал его, — прошептала Марта.
— Он переплавил его, — поправила Анна. — Давид вытравил из себя всё человеческое, чтобы стать тем монстром, которого хотел видеть отец. И он преуспел. Он стал даже хуже. Теперь, когда мужа нет, Давид продолжает эту войну со всем миром. Он не живет, он ведет бесконечную осаду.
— И при чем здесь я? — Марта нахмурилась. — Я аналитик, а не психотерапевт.
— Ты — единственная, кто за эти годы не испугался его тени. Вчера на остановке я искала не просто добрую душу. Я искала того, кто не поклонится его Роллс-Ройсу. Давид ненавидит жалость, но он отчаянно нуждается в искренности. Если ты сможешь заставить его вспомнить, каково это — чувствовать, ты спасешь не только свой «Атлант», но и его самого.
— Это опасная игра, Анна Аркадьевна.
— Самая опасная в твоей жизни, — согласилась женщина. — Но посмотри на это с другой стороны: если ты проиграешь, ты просто потеряешь работу. Если выиграешь — ты получишь человека.
На следующее утро Марта вошла в офис Давида в восемь ноль-ноль. Он уже был там, погруженный в документы. На нем была белоснежная рубашка с закатанными рукавами, и Марта невольно засмотрелась на его руки. Сильные, с четко прорисованными венами. Теперь она знала, какую цену он заплатил за эту силу.
— Вы опоздали на две минуты, — не поднимая головы, произнес Давид.
— Я заходила за кофе. И принесла вам, — она поставила стакан на его идеально чистый стол. — Без сахара, двойной эспрессо. Как вы любите.
Давид поднял на неё тяжелый взгляд.
— Откуда вы знаете, что я люблю? Моя мать вчера разоткровенничалась?
— Я просто умею наблюдать, Давид Игоревич. На вашем столе нет ни одной крупицы сахара, а ваши сотрудники боятся даже дышать в вашем присутствии. Кофе — это единственное, что поддерживает в вас жизнь, пока вы пытаетесь уничтожить конкурентов.
Давид медленно отодвинул документы и взял стакан.
— Сегодня мы едем на объект. Один из ваших «социальных проектов» — детский реабилитационный центр в Ленобласти. Я намерен закрыть его к концу недели. Расходы на его содержание не оправданы.
— Вы не закроете его, — спокойно ответила Марта.
— И кто мне помешает?
— Вы сами. После того, как увидите его изнутри.
Поездка прошла в напряженном молчании. В машине Давид работал на ноутбуке, полностью игнорируя Марту. Но она чувствовала, как воздух между ними наэлектризован. Когда они приехали к старому, но уютному зданию центра, Давид вышел из машины с таким видом, будто собирался инспектировать свалку.
Но внутри его ждал сюрприз. В холле маленькая девочка в инвалидном кресле пыталась дотянуться до высокой полки с книгами. Увидев вошедших, она не испугалась охраны и строгого вида Давида.
— Дядя, помоги! — звонко крикнула она.
Давид замер. Его свита — помощники и юристы — переглянулись в ужасе. Но Марта просто стояла и смотрела. Она видела, как в глазах Давида на долю секунды отразилась нестерпимая боль — та самая, из его собственного прошлого.
Он медленно подошел к девочке. Его движения были скованными, словно он заново учился быть человеком. Он достал книгу — это был сборник нот для начинающих.
— Ты играешь? — голос Давида прозвучал непривычно хрипло.
— Хочу, — серьезно ответила девочка. — Но мама говорит, что это сложно.
Давид посмотрел на свои руки, на те самые изувеченные когда-то пальцы, которые теперь виртуозно подписывали смертные приговоры компаниям.
— Сложно — не значит невозможно, — тихо произнес он.
Марта подошла ближе и мягко положила руку на его плечо. На этот раз он не отстранился. В этот момент маска «Ледяного короля» дала глубокую трещину.
— Давид Игоревич, — обратился к нему один из юристов, — бумаги о ликвидации готовы, нужна только ваша подпись…
Давид обернулся. Его взгляд снова стал холодным, но в нем появилось нечто новое — ярость, направленная не на Марту, а на самого себя.
— В машину, — бросил он, не глядя на Марту. — Все в машину!
Он почти бегом вышел из здания. Марта догнала его уже у Роллс-Ройса.
— Давид, подождите!
Он резко развернулся, пригвоздив её взглядом к месту. Его лицо было бледным, вены на висках вздулись.
— Ты думала, это так просто? — прошипел он. — Привезти меня сюда, надавить на жалость, заставить вспомнить то, что я похоронил пятнадцать лет назад? Ты думаешь, ты самая умная, Марта?
— Я думаю, что вам больно, — ответила она, глядя ему прямо в глаза. — И эта боль — единственное настоящее, что в вас осталось.
Он схватил её за локоть, притягивая к себе. Их лица оказались в сантиметрах друг от друга. Марта чувствовала его прерывистое дыхание.
— Не лезь мне в душу, — прошептал он. — Иначе я разрушу твой мир так быстро, что ты не успеешь даже заплакать.
— Мой мир уже разрушен тем, что я увидела в вас человека, Давид. Теперь ваша очередь бояться.
Он резко отпустил её и сел в машину, захлопнув дверь. Машина сорвалась с места, обдав Марту гравием. Она осталась стоять на обочине, одна. Но на этот раз она не чувствовала себя проигравшей. На асфальте, там, где только что стоял Давид, лежал его золотой зажим для галстука.
Марта подняла его. На обратной стороне была гравировка: «Per aspera...» — «Через тернии...». Продолжение — «к звездам» — было стерто, словно кто-то намеренно соскреб надежду.
Вечером того же дня ей пришел конверт. В нем не было письма. Только два билета в первый ряд на концерт классической музыки в филармонии. На сегодняшнее число. И записка, написанная размашистым, мужским почерком: «Посмотрим, насколько крепок ваш хребет, Марта».
Зал филармонии дышал торжественностью. Запах старого дерева, канифоли и дорогого парфюма наполнял пространство под высокими сводами. Марта сидела в первом ряду, чувствуя себя так, словно оказалась в эпицентре надвигающейся бури. Кресло рядом с ней оставалось пустым до самого третьего звонка. Когда свет начал медленно гаснуть, Давид сел рядом. Он не взглянул на неё, но она почувствовала исходящий от него холод — защитную броню, которую он снова надел после утреннего срыва.
В программе значился Рахманинов. Второй концерт для фортепиано с оркестром. Музыка, которая требует от исполнителя не просто техники, а обнаженной души.
— Почему вы выбрали именно это? — шепотом спросила Марта, когда дирижер поднял палочку.
— Я не выбирал, — отозвался Давид, глядя прямо перед собой. — Это единственный концерт, который я так и не сыграл до конца. Сегодня я хочу увидеть, как это делает кто-то другой. Хочу убедиться, что мне это больше не нужно.
С первыми звуками рояля зал замер. Но для Марты музыка была лишь фоном. Она наблюдала за руками Давида, лежащими на подлокотниках. Его пальцы едва заметно вздрагивали в такт сложнейшим пассажам. Он играл этот концерт внутри себя. Каждая нота отзывалась в его теле напряжением мышц. Это была не просто музыка — это была экзекуция.
В антракте он резко встал и направился к выходу на балкон. Марта последовала за ним. Холодный ночной воздух ударил в лицо, принося облегчение после душного зала.
— Моя мать рассказала вам об аварии, не так ли? — Давид стоял спиной к ней, глядя на шпили соборов.
— Рассказала.
— Она думает, что я жертва. Она думает, что отец сломал мою жизнь, — он горько усмехнулся и наконец обернулся. В свете уличных фонарей его лицо казалось высеченным из мрамора. — Но она не знает главного. В ту ночь я сам свернул руль.
Марта затаила дыхание.
— Почему?
— Потому что я боялся, — его голос сорвался на шепот. — Я боялся, что я недостаточно хорош. Что я не гений, а просто обученная марионетка. Авария стала моим легальным способом сбежать от ответственности перед собственным талантом. Я обвинил отца, я обвинил судьбу, я построил империю из злости, чтобы никогда больше не чувствовать той слабости. Я сам выбрал свою тюрьму, Марта.
— И поэтому вы хотели закрыть реабилитационный центр? — осенило Марту. — Потому что те дети напоминают вам о том, что можно быть сломленным, но все равно стремиться к свету? А вы… вы сдались.
Давид сделал шаг к ней, его глаза горели темным пламенем.
— Ты пришла в мою жизнь, чтобы судить меня? В дешевом пальто на остановке, с этой своей неуместной жалостью…
— Это была не жалость! — выкрикнула Марта. — Это было узнавание. Я тоже когда-то потеряла всё. Моя семья разорилась, когда мне было двадцать, и я стояла на таких же остановках, не зная, будет ли у меня завтра еда. Я построила свою карьеру не из злости, Давид, а из желания сделать так, чтобы никто больше не чувствовал себя таким одиноким.
Они стояли друг напротив друга — два человека, построившие вокруг себя стены разной толщины. В этот момент Давид схватил её за плечи и поцеловал. Это не был романтичный поцелуй из мелодрам. В нем была горечь, отчаяние и яростная мольба о спасении. Марта ответила на него с той же силой, отдавая всё то тепло, которое копила годами.
Когда он отстранился, его взгляд изменился. Лед не просто треснул — он начал таять, обнажая нечто живое и пугающе ранимое.
— Сделка будет подписана завтра, — хрипло произнес он. — На твоих условиях. Фонд «Атлант» сохранит все свои проекты.
— А ты? — тихо спросила она. — Что будет с тобой, Давид?
Он посмотрел на свои руки.
— Завтра я найду лучшего хирурга в Европе. Я не знаю, смогу ли я снова играть, но я больше не хочу сворачивать руль.
Прошло три месяца.
Петербург снова заливало дождем, но на этот раз он казался Марте уютным. Она выходила из здания фонда, заканчивая свой последний рабочий день в качестве куратора интеграции. Компании объединились, и результат превзошел все ожидания — социальная ответственность стала новым брендом корпорации Волкова.
У входа её ждал всё тот же черный Роллс-Ройс. Но за рулем не было водителя. Давид стоял у дверцы, одетый в простой джемпер и джинсы — образ, который раньше невозможно было представить.
— Куда мы едем? — улыбнулась Марта, садясь на пассажирское сиденье.
— В одно место, которое ты должна увидеть.
Они приехали к той самой остановке, где всё началось. Но теперь она выглядела иначе: чистая, освещенная, с новой удобной скамейкой и цифровым табло. Рядом с ней стоял небольшой павильон — новая городская библиотека-кофейня, открытая фондом.
На скамейке сидела Анна Аркадьевна. Сегодня она была в своем «образе неудачницы» — старое пальто, платок. Увидев их, она лукаво прищурилась.
— Мама, мы договорились, — Давид подошел к ней и помог встать. — Это был последний раз.
— О, не ворчи, — Анна Аркадьевна обняла Марту. — Мои игры приносят отличные результаты. Посмотрите на себя. Вы же светитесь.
Она протянула Марте небольшой сверток. Внутри была та самая парижская шаль, но на ней была вышита маленькая золотая звезда — символ надежды.
— Чтобы ты никогда не забывала, что иногда нужно просто сесть рядом с кем-то в дождь, — прошептала Анна.
Давид взял Марту за руку. Его пальцы были забинтованы после недавней операции, но он сжимал её ладонь крепко и уверенно.
— Знаешь, — сказал он, когда они остались одни, — небо всё еще тяжелое. Но кажется, держать его вдвоем гораздо легче.
Марта посмотрела на него — на мужчину, который нашел в себе мужество признать свои страхи, и поняла, что эта история только начинается. Настоящая любовь — это не когда всё идеально. Это когда двое людей решают, что их общая правда важнее, чем их прошлые раны.
Над Петербургом, сквозь плотные тучи, впервые за неделю пробился тонкий луч заходящего солнца, окрашивая мокрый асфальт в золото. И в этом свете больше не было места для одиночества.
