Запах дорогого парфюма Анны Борисовны всегда предшествовал её появлению. Это был тяжелый, шлейфовый аромат «Шанель», который, казалось, вытеснял кислород из комнаты. Когда она положила на стол в ресторане бархатную коробочку с ключами, я почувствовала не радость, а легкий укол тревоги.
— Это вам, дети, — пропела она, изящно поправляя безупречную укладку. — Свадебный подарок. Трехкомнатная в «Золотых куполах». Вид на набережную, панорамные окна… всё, как ты мечтала, Леночка.
Мой муж, Андрей, просиял. Он схватил руку матери и прижался к ней губами.
— Мам, ты серьезно? Это же целое состояние!
— Для единственного сына мне ничего не жалко, — она одарила меня мимолетным, холодным взглядом, в котором читалось: «Цени, нищенка». — Только один нюанс. Чисто формальный. Чтобы налоговая не задавала лишних вопросов, мы оформили это не как дарственную, а как договор с особыми условиями. Пожизненное пользование. Но это ведь пустяки, правда? Мы же одна семья.
Я тогда не знала, что «пустяки» в лексиконе Анны Борисовны — это приговор.
Первые недели были похожи на сказку. Высокие потолки, дизайнерский ремонт в пастельных тонах, мягкий ворс ковра. Мы с Андреем планировали, где поставим детскую кроватку. Нам казалось, что мы наконец-то вырвались из тесноты съемных однушек.
Гром грянул в субботу утром. Я проснулась не от поцелуя мужа, а от резкого, специфического запаха, который невозможно ни с чем спутать. Запах кошачьей мочи и дешевого корма.
Выйдя в коридор, я застыла. В нашей гостиной, на итальянском диване цвета слоновой кости, сидела Анна Борисовна. В руках она держала чашку моего любимого китайского фарфора. А вокруг неё… вокруг неё копошился живой кошмар. Пять пушистых, ободранных существ точили когти о ножки стола и прыгали по подоконникам.
— Доброе утро, дорогая, — лучезарно улыбнулась свекровь. — А я вот решила перевезти своих крошек. В моей старой квартире затеяли капитальный ремонт труб, там дышать нечем.
— Пять котов? — прошептала я, чувствуя, как подступает тошнота. — В нашей квартире?
— В моей квартире, Леночка, — мягко поправила она. — Ты, видимо, плохо читала договор, который Андрей подписал, не глядя. Пункт 4.2. «Даритель сохраняет за собой право безвозмездного и бессрочного проживания, а также размещения своего имущества и домашних питомцев».
В этот момент из спальни вышел заспанный Андрей.
— О, мам, ты уже здесь? — он зевнул и погладил одного из котов, который в этот момент справлял нужду прямо на мой коврик для йоги.
— Андрей, ты знал? — я посмотрела на него в упор.
— Ну… мам сказала, что ей нужно где-то переждать ремонт. Лен, ну не будь ты такой эгоисткой. Она нам квартиру подарила за сорок миллионов! Мы можем потерпеть пару недель?
«Пару недель» превратились в вечность. Через три дня к котам добавилась тетя Люся из Саратова — дальняя родственница, о существовании которой я даже не подозревала. Она заняла ту самую комнату, которую мы готовили под детскую. Тетя Люся была шумной, постоянно варила в пятилитровых кастрюлях щи, от запаха которых вешалки в гардеробной пропитались капустным духом.
Анна Борисовна же вела себя как королева в изгнании. Она не просто жила с нами — она устанавливала правила.
— Леночка, ну кто так моет полы? — вздыхала она, следуя за мной по пятам. — Ты просто развозишь грязь. Андрюша, ты видишь? Бедный мой мальчик, ты совсем осунулся. Видимо, твоя жена совсем не заботится о твоем рационе. Тетя Люся, принеси мальчику пирожков!
Я видела, как Андрей меняется. Сначала он извинялся передо мной за неудобства. Потом начал раздражаться.
— Лен, ну перестань скандалить. Мама имеет право здесь находиться. Это её условие. Если тебе что-то не нравится — дверь открыта, но я никуда не уйду. Я не предам мать, которая сделала для нас всё.
В тот вечер я впервые плакала в ванной, включив воду на полную мощность, чтобы никто не слышал. Я смотрела в зеркало и не узнавала себя. Бледная, с темными кругами под глазами, в собственном доме я чувствовала себя приживалкой.
А за дверью слышался смех Анны Борисовны. Она громко обсуждала с тетей Люсей, что «нынешние девицы совсем не умеют ценить благородство». Я поняла: коты и родственники были только началом. Она не просто хотела жить в этой квартире. Она хотела выжить меня из неё.
— Андрюша, — услышала я её вкрадчивый голос через щель в двери. — Ты же понимаешь, что Лена нервничает не из-за котов? Она просто не любит твою семью. Она всегда была такой… заносчивой. Я так боюсь, что она настроит тебя против меня.
Я сжала края раковины так, что побелели костяшки. Капкан захлопнулся. Ключи от квартиры оказались ключами от моей личной преисподней, и хозяйкой в ней была вовсе не я.
К концу первого месяца нашего «счастливого новоселья» квартира в «Золотых куполах» окончательно утратила лоск дизайнерского журнала. Панорамные окна затянулись липким налетом от кухонного чада тети Люси, а по углам элитного паркета сиротливо перекатывались клочья кошачьей шерсти. Но физический беспорядок был ничем по сравнению с тем, как методично Анна Борисовна разрушала мой рассудок.
Она действовала как искусный хирург: резала по живому, но без капли крови. Её тактика называлась «мягкая агрессия». Каждое утро начиналось с её ритуального обхода.
— Ой, Леночка, ты снова купила этот магазинный хлеб? — Анна Борисовна стояла в дверях кухни, облаченная в шелковый халат, и с брезгливым выражением лица изучала батон. — Андрюше нельзя такие дрожжи, у него с детства слабый желудок. Но откуда тебе знать, ты же вечно занята своим маркетингом…
— Анна Борисовна, я работаю, чтобы мы могли выплачивать коммуналку, которая из-за пяти человек и оравы котов выросла втрое, — ответила я, стараясь, чтобы голос не дрожал.
— Коммуналку? — она звонко рассмеялась, поглаживая самого жирного и облезлого кота по кличке Султан. — Милая, я подарила вам жилье стоимостью в сорок миллионов. Упрекать меня парой тысяч за воду — это, по меньшей мере, мелко. Ты не находишь?
В этот момент на кухню зашел Андрей. Он выглядел измотанным. Работа на стройплощадке и так отнимала силы, а дома вместо отдыха его ждал вечный фронт.
— О чем спорим? — глухо спросил он, наливая кофе.
— Твоя жена считает, что я объедаю вас, сынок, — вздохнула Анна Борисовна, мгновенно сменив тон на обиженно-дрожащий. — Видимо, мне и моим бедным кошкам пора на вокзал. Тетя Люся, собирай чемоданы! Нам здесь не рады!
— Мам, ну что ты такое говоришь? — Андрей вспыхнул и гневно посмотрел на меня. — Лена, ты можешь хоть один день не начинать с претензий? Мать дала нам всё, а ты ведешь себя как коллектор.
Я открыла рот, чтобы возразить, но слова застряли в горле. Манипуляция была идеальной. Любая моя попытка защитить личные границы выставлялась как черная неблагодарность.
К середине недели состав «жильцов» пополнился. В среду вечером, вернувшись с работы, я обнаружила в гостиной двух подростков — племянников Анны Борисовны из Ростова. Они с азартом резались в приставку, разбросав чипсы по дивану.
— Это Костик и паша, — представила их свекровь, не отрываясь от просмотра сериала. — Им нужно подтянуться по математике, а в Москве лучшие репетиторы. Поживут у нас в гостиной пару месяцев. Ты же не против, дорогая? В тесноте, да не в обиде.
— У нас больше нет гостиной, Анна Борисовна. У нас больше нет спальни, потому что там постоянно спит тетя Люся, когда у неё «поднимается давление». У нас нет личного пространства! — я сорвалась на крик.
Андрей, вышедший на шум, вместо того чтобы поддержать меня, резко взял меня за локоть и увёл в ванную.
— Ты с ума сошла? — прошипел он. — Они же дети!
— Это не наши дети, Андрей! Это чужие люди! Ты понимаешь, что она делает? Она заселяет квартиру своими людьми, чтобы мы здесь были на правах мебели! Посмотри на этот договор еще раз, умоляю. Давай наймем адвоката.
Лицо Андрея исказилось. Для него слово «адвокат» в контексте матери звучало как святотатство.
— Ты хочешь судиться с моей матерью? После того, что она для нас сделала? Знаешь, Лена, я начинаю думать, что она была права. Тебе от меня нужна была только жилплощадь. А теперь, когда ты её получила, ты хочешь выкинуть мою маму на улицу?
— Она не на улице! У неё есть своя трехкомнатная квартира, которую она якобы «ремонтирует»!
— Она её сдает, — тихо сказал Андрей, отведя глаза. — Чтобы помогать нам деньгами, если понадобится. Она заботится о нашем будущем.
Я почувствовала, как земля уходит из-под ног. Она сдавала свою квартиру, набивала карманы деньгами, а сама жила у нас, разрушая наш брак и превращая быт в хаос. Это был план. Продуманный, хладнокровный план по возвращению сына в «родительское гнездо», где для жены места не предусмотрено.
Следующим шагом Анны Борисовны стала дискредитация меня как женщины. Она начала «забывать» постирать мои вещи, когда запускала машинку для всех остальных. Она «случайно» вылила мои дорогие духи, заявив, что от них у Костика аллергия. Но самое страшное началось, когда она стала вмешиваться в наши интимные отношения.
Каждый раз, когда мы с Андреем пытались закрыться в спальне, из коридора раздавался либо стон Анны Борисовны («Ой, сердце прихватило, Андрюшенька, принеси капель!»), либо скрежет когтей пяти котов в дверь, которых она специально подначивала.
— Твоя мать делает это специально, — сказала я однажды ночью, когда Андрей в третий раз за час бегал к ней с тонометром.
— Ты параноик, Лена, — ответил он, ложась на край кровати и отворачиваясь к стене. — Тебе лечиться надо. Ты видишь врагов там, где есть только любящая семья.
В ту ночь я не спала. Я слушала, как за стеной храпит тетя Люся, как мяукают коты и как в соседней комнате Анна Борисовна громко шепчет Андрею на кухне:
— Ничего, сынок. Мама всегда рядом. Мама тебя никогда не бросит, в отличие от этой… нервной особы. Тебе нужна спокойная женщина, которая ценит семейные узы. Такая, как дочка моей подруги, Ирочка, помнишь её?
Я поняла, что битва проиграна на поле боя, которое я считала своим домом. Но я еще не знала, что у Анны Борисовны припасен главный козырь — тот самый «скрытый пункт» договора, который превратит мою жизнь в юридический и моральный тупик.
В пятницу вечером я нашла на кухонном столе папку с документами. Свекровь оставила её нарочно, на самом видном месте. Я открыла последнюю страницу договора, которую мы в спешке и эйфории пролистали в день сделки.
Там, мелким шрифтом, под пунктом о праве проживания, значилось: «В случае расторжения брака между Одаряемым и его супругой, либо при создании препятствий для проживания Дарителя, объект недвижимости в полном объеме переходит в единоличную собственность Дарителя без выплаты компенсаций проживающим лицам».
Это была ловушка. Если я останусь — я сойду с ума. Если я разведусь с Андреем и попытаюсь претендовать на долю, как супруга — мы оба окажемся на улице, и квартира вернется к ней. Она поставила сына в условия, где его благополучие напрямую зависело от её каприза. И он выбрал её.
Ноябрь принес с собой серые туманы и ледяной дождь, который методично барабанил по панорамным стеклам нашей гостиной. Но внутри квартиры атмосфера была еще холоднее. Воздух казался густым от невысказанных обид, запаха кошачьего наполнителя и дешевых благовоний, которые Анна Борисовна начала зажигать «для очистки ауры от негатива».
Я сидела на кухне, сжимая в руках остывшую кружку чая. Напротив меня, развалившись на стуле, сидел Костик — один из племянников. Он громко чавкал бутербродом с колбасой, которую я покупала для нашего с Андреем ужина.
— А тетя Аня сказала, что ты скоро уедешь, — внезапно выдал он, вытирая рот рукавом толстовки. — Сказала, что Андрею нужна «перезагрузка».
Сердце пропустило удар. Значит, она уже обсуждает мой уход как свершившийся факт. Даже с детьми.
— Тетя Аня много чего говорит, Костя. Занимайся лучше уроками, — отрезала я, хотя внутри всё дрожало.
В этот момент в квартиру впорхнула свекровь. Она выглядела триумфально: в новой шубе, с охапкой пакетов из дорогих бутиков. Следом за ней шел Андрей, нагруженный коробками. Он избегал моего взгляда.
— Ой, Леночка, ты всё сидишь? — пропела Анна Борисовна. — А мы вот решили обновить интерьер в большой комнате. Андрюша согласился, что эти твои… минималистичные шторы выглядят слишком бедно. Мы купили бархатные, с кистями. И ковер! Настоящий, шерстяной, из Ирана.
— Андрей, — я встала, чувствуя, как к горлу подкатывает комок. — У нас уже есть шторы. И у нас нет денег на иранские ковры, нам нужно откладывать на…
— На что, Лена? — Андрей резко поставил коробки на пол. Его голос был сухим и чужим. — Мама купила это на свои деньги. Она хочет, чтобы в доме было уютно. Тебе вечно всё не так. Она дарит нам квартиру, она покупает вещи, она кормит твоих незваных гостей…
— Моих незваных гостей?! — я едва не задохнулась от возмущения. — Твоя тетя Люся и эти оболтусы живут здесь уже второй месяц! Это я здесь гостья, Андрей! Ты хоть понимаешь, что происходит?
Анна Борисовна тут же театрально прижала руку к груди.
— Андрюшенька, мне плохо… Опять она кричит. Я просто хотела сделать вам подарок… за что она меня так ненавидит?
— Мама, иди в комнату, я сейчас принесу лекарство, — Андрей бережно подхватил её под локоть, а мне бросил через плечо: — С меня хватит. Завтра мы уезжаем в загородный пансионат на выходные. Маме нужно восстановить нервы.
— Мы? — переспросила я.
— Я, мама и тетя Люся. Тебя я не приглашаю, Лена. В таком состоянии ты только испортишь всем отдых. Посиди дома, подумай над своим поведением.
Он ушел, плотно закрыв дверь в её комнату. Я осталась стоять посреди кухни, окруженная пятью кошками, которые смотрели на меня своими желтыми глазами, словно маленькие демоны, охраняющие свою территорию.
Весь вечер я провела в оцепенении. Я зашла в спальню и начала собирать вещи — просто чтобы занять руки. Но когда я открыла шкаф, я обнаружила, что моих вещей там почти нет. Мои платья были сдвинуты в самый угол, а на их месте висели многочисленные кардиганы свекрови и тяжелые костюмы тети Люси.
Это была не просто бытовая оккупация. Это было стирание моей личности.
Ночью я не могла уснуть. Я слышала, как в соседней комнате Анна Борисовна и Андрей разговаривают. Стены в элитном доме оказались на удивление тонкими, или, возможно, она специально говорила громче.
— Ты видишь, сынок, как она на тебя влияет? — ворковала свекровь. — Ты стал дерганым, злым. А ведь ты — золото. Тебе нужна женщина, которая будет тебя боготворить, а не выставлять счета за воду. Ирочка, дочка моей подруги, вчера спрашивала о тебе. Она такая хозяйственная, такая тихая… Не то что эта твоя… карьеристка.
— Мам, ну Лена — моя жена… — слабо возразил Андрей, но в его голосе не было уверенности. Только усталость и покорность.
— Жена — дело наживное. А мать у тебя одна. Ты же помнишь, что будет с квартирой, если вы разойдетесь? Я специально так сделала, чтобы защитить тебя. Чтобы никакая девица не оттяпала у тебя то, на что я работала всю жизнь. Если она уйдет сама — квартира останется тебе. Если ты её выставишь — тоже. Но если ты пойдешь у неё на поводу и попытаешься меня выселить — вы оба окажетесь на вокзале. Ты этого хочешь? Хочешь подвести мать?
Наступила тишина. Я задержала дыхание, ожидая ответа Андрея. Молясь, чтобы он сказал хоть слово в мою защиту. Чтобы он вспомнил наши клятвы, наши мечты о детях в этой самой квартире.
— Нет, мам, — наконец глухо произнес он. — Я не хочу тебя подводить. Ты права. Она стала невыносимой.
В этот момент во мне что-то окончательно надломилось. Не было ни слез, ни ярости. Только звенящая пустота и кристальная ясность. Я поняла: человек, которого я любила, больше не существует. Осталась лишь оболочка, полностью заполненная волей Анны Борисовны.
Я встала, подошла к зеркалу и включила свет. На меня смотрела тень прежней Елены. Анна Борисовна не просто хотела квартиру — она хотела уничтожить саму идею моего союза с её сыном. И она победила. Но её победа была отравленной.
Я вернулась к чемодану. Теперь я собирала вещи осознанно. Я не собиралась бороться за бетонные стены, которые стали для меня склепом. Каждый свитер, каждая книга, упакованная в сумку, возвращали мне частичку свободы.
Утром, когда в квартире еще царила тишина, нарушаемая лишь сопением тети Люси и топотом котов, я вышла на кухню. На столе лежал тот самый договор. Я открыла его на последней странице, где стоял скрытый пункт о расторжении брака.
«В случае расторжения брака… объект переходит в единоличную собственность Дарителя».
Она продумала всё. Она создала условия, при которых Андрей был обязан быть несчастным со мной, либо остаться ни с чем без неё. И он выбрал быть «сыночкой» с квартирой, чем мужчиной без неё.
Я взяла ручку и на полях договора, прямо под её триумфальным пунктом, написала всего три слова: «Забирайте. Всё ваше».
Когда Андрей вышел из спальни, заспанный и уже готовый к очередной порции оправданий, я стояла в дверях с чемоданом.
— Ты куда-то собралась? — нахмурился он. — Я же сказал, мы уезжаем в пансионат, а ты…
— Я ухожу, Андрей. Насовсем.
Он замер. В его глазах на мгновение мелькнул испуг, а потом — привычное раздражение, навязанное матерью.
— Опять твои сцены? Решила меня шантажировать? Лен, квартира останется маме, если мы разведемся. Ты ничего не получишь. Ты уйдешь в никуда!
— Я ухожу не в никуда, Андрей. Я ухожу к себе. А ты остаешься в этом зверинце. Наслаждайся запахом котов, щами тети Люси и мамиными советами в постели.
Из своей комнаты, как паук на зов мухи, вышла Анна Борисовна. На её губах играла едва заметная, торжествующая улыбка.
— Что здесь происходит? Леночка, ты опять скандалишь с утра пораньше?
— Нет, Анна Борисовна, — я посмотрела ей прямо в глаза, и впервые за всё время она отвела взгляд. — Я сдаюсь. Вы победили. Ваш сын — полностью ваш. Вместе с его ипотечным рабством, чувством вины и этой клеткой с панорамными окнами.
Я повернулась к Андрею.
— Ключи на столе. Документы на развод пришлет мой юрист. Прощай.
Когда я закрывала за собой тяжелую бронированную дверь, я услышала, как Анна Борисовна радостно воскликнула:
— Ну вот и славно! Андрюшенька, не расстраивайся, она тебя никогда не стоила. Пойдем, я испекла твои любимые блинчики. Тетя Люся, выпускай котиков, пусть побегают!
Я вышла на улицу. Холодный воздух обжег легкие, но это был самый сладкий вдох в моей жизни. Впереди была неопределенность, съемная комната и пустота в душе, но за спиной остался ад, замаскированный под элитную недвижимость.
Прошло полгода. Жизнь в большом городе имеет удивительное свойство: она смывает боль, как осенний дождь смывает пыль с мостовых. Я сняла крошечную студию на окраине — без панорамных окон и дизайнерского ремонта, зато с ключами, которые были только у меня. В этой тишине я впервые за долгое время начала слышать саму себя, а не бесконечный шепот свекрови или мяуканье её котов.
Я заблокировала Андрея везде. Но мир тесен, и общие знакомые нет-нет да и приносили вести из «Золотых куполов». Сначала они рассказывали о грандиозной вечеринке, которую Анна Борисовна устроила в честь «освобождения сыночки». Говорили, там была та самая Ирочка — идеальная кандидатка на роль новой жертвы.
Но сегодня мне предстояла последняя встреча. Юридическая формальность — подписание бумаг о разделе имущества (точнее, об отсутствии претензий) и окончательное свидетельство о разводе. Мы договорились встретиться в небольшом кафе недалеко от офиса нотариуса.
Я пришла первой. Когда дверь открылась и вошел Андрей, я едва не выронила чашку.
За шесть месяцев мой бывший муж постарел на десять лет. Его когда-то дорогие туфли были покрыты слоем пыли и какой-то серой шерсти. Куртка была помята, а под глазами залегли такие глубокие тени, что он казался призраком самого себя. Он сел напротив, и от него пахнуло тем самым тяжелым ароматом квартиры Анны Борисовны — смесью несвежей еды, кошачьих меток и затхлости.
— Привет, Лена, — его голос звучал сипло.
— Здравствуй, Андрей. Ты плохо выглядишь.
Он горько усмехнулся и потянулся к меню, но тут же отдернул руку. Его пальцы подрагивали.
— В квартире сейчас… тесно. Мама привезла еще трех кошек. Сказала, что спасла их из приюта. Теперь их восемь. Тетя Люся окончательно переехала, а на прошлой неделе приехал её сын с женой — у них проблемы с жильем в Саратове. Мама сказала, что мы должны помогать своим.
— И где же ты спишь? — спросила я, чувствуя странную смесь жалости и отвращения.
— В гостиной на диване. Но там постоянно спят племянники, когда играют в приставку. Знаешь, — он поднял на меня глаза, и в них была такая безысходность, что мне стало не по себе. — Она не дает мне закрывать дверь в ванную. Говорит, что ей может стать плохо в любой момент, и я должен её слышать. Она контролирует каждый мой шаг. Каждую копейку. Ведь квартира оформлена на неё, и по тому договору я — никто, если она так решит.
— Ты сам это выбрал, Андрей. Ты выбрал «верность матери» вместо нашей жизни.
— Я знаю, — он закрыл лицо руками. — Ирочка сбежала через две недели. Мама довела её до истерики тем, что проверяла её нижнее белье на предмет «чистоплотности». Теперь мама говорит, что мне вообще никто не нужен, кроме неё. Что женщины — это временно, а мать — это навсегда.
Я молча пододвинула к нему бумаги. Он подписал их, не глядя. Его подпись была слабой, ломаной.
— Она торжествует, Лена, — прошептал он. — Она ходит по квартире как генерал после битвы. Она счастлива. Но в этой квартире больше нет жизни. Там только коты, её родственники и запах гниения. Я прихожу с работы и хочу просто не проснуться.
— Уходи, Андрей. У тебя же есть работа. Сними жилье, начни сначала.
Он посмотрел на меня как на сумасшедшую.
— На что? Она заставила меня взять кредит на «благоустройство» её дома. Плюс те самые иранские ковры, шторы, мебель для тети Люси… Вся моя зарплата уходит на содержание этого балагана и долги. Я в ловушке, Лена. В золотой, вонючей ловушке.
Я встала. Мне больше нечего было сказать. Я поняла, что Анна Борисовна не просто «спасла» сына — она его сожрала. Она превратила его в удобный предмет интерьера, в ресурс, который обеспечивает её прихоти и содержание её многочисленной свиты.
Когда я выходила из кафе, я увидела Анну Борисовну. Она стояла у входа, прислонившись к своему внедорожнику, и зорко следила за дверью. Увидев меня, она поправила меховой воротник и победоносно улыбнулась.
Я подошла к ней вплотную.
— Вы победили, Анна Борисовна. Поздравляю.
Она прищурилась, её глаза блеснули холодным торжеством.
— Я же говорила тебе, деточка. Ты была лишь временным неудобством. Теперь мой мальчик дома. Со мной. Там, где ему и место.
— Посмотрите на него, — я указала на окно кафе, где за столиком сидел сломленный, сгорбленный Андрей. — Вы не сына вернули. Вы вырастили себе живой костыль. Вы уничтожили в нем мужчину. Скоро он начнет болеть, потом — пить, потому что психика не выдержит этого ада. И когда он станет вам бесполезен, вы и его замените очередным котом?
Улыбка сползла с её лица, сменившись маской ледяной ярости.
— Пошла вон, — процедила она. — Ты просто завидуешь. У нас есть квартира, у нас есть семья. А у тебя — ничего.
— У меня есть воздух, которым я дышу, — тихо ответила я. — А у вас — только право собственности на склеп.
Я развернулась и пошла прочь, не оборачиваясь. Я знала, что через минуту она влетит в кафе, устроит Андрею скандал за то, что он «слишком долго» со мной говорил, а вечером заставит его чистить кошачьи лотки в наказание.
Вечером, сидя в своей тихой, пустой студии, я заварила чай. На телефоне всплыло уведомление: «Ваш развод официально зарегистрирован».
Я подошла к окну. Город сиял огнями. Где-то там, в «Золотых куполах», Анна Борисовна разливала чай в фарфоровые чашки, тетя Люся громко обсуждала цены на рынке, а восемь котов драли в клочья иранский ковер. Андрей сидел в углу, глядя в одну точку, боясь пошевелиться без разрешения.
Мать торжествовала. Она спасла свою собственность. Она сохранила контроль. Но в этой битве не было победителей — только одна хищница и гора обломков, которые когда-то были семьей.
Я закрыла шторы. Моя новая жизнь начиналась с чистого листа, на котором больше не было места мелким шрифтам и чужим условиям. Я была свободна. А свобода, как оказалось, стоит гораздо дороже, чем любая квартира в центре города.
