— Пятьсот сорок рублей за гель для умывания? Лена, у тебя совесть есть? Или она смылась вместе с этим... как его... тоником?
Виктор брезгливо держал чек двумя пальцами, словно это была использованная салфетка. Он сидел в своем любимом кожаном кресле — хозяин жизни, добытчик, «каменная стена». А я стояла перед ним в халате, переминаясь с ноги на ногу, как нашкодившая школьница, которую поймали с сигаретой. Мне сорок два года. У меня два высших образования. И я отчитываюсь за средство для умывания.
— Вить, это по акции... — голос предательски дрогнул. — Старый закончился, я же не могу умываться хозяйственным мылом.
— Ты можешь умываться водой, — отрезал он, комкая бумажку. — Я пашу как проклятый, чтобы у нас был этот дом, машина, чтобы ты не знала, что такое метро в час пик. А ты транжиришь. Ты хоть понимаешь, как тяжело сейчас достаются деньги? Ах да... Откуда тебе понимать. Ты же у нас «хранительница очага».
Он швырнул чек на полированный стол. Легкий бумажный комок ударился о дерево с таким грохотом, будто это был булыжник. Внутри меня что-то оборвалось. Тонкая, натянутая годами струна лопнула, больно хлестнув по самолюбию.
Я молча развернулась и пошла на кухню. Там, на плите, доходил его любимый борщ. «Идеальный борщ», как говорили наши друзья. Бесплатный борщ, как поняла я только сейчас.
А ведь пятнадцать лет назад всё начиналось как в красивой мелодраме. Я была подающим надежды аудитором. Цифры меня любили, отчеты сходились, карьера летела вверх. А потом появился Витя. Сильный, уверенный, с букетами роз, которые не помещались в вазы.
— Зачем тебе этот офис, Ленка? — шептал он, целуя мои уставшие глаза. — Увольняйся. Я хочу, чтобы ты встречала меня красивой, выспавшейся. Родим детей, построим дом. Будешь королевой, а я — твоим рыцарем.
И я сдалась. Кто бы не сдался? Мечта о «женском счастье» манила уютом и защищенностью. Я родила сына, потом дочь. Я научилась печь пироги, разбираться в ландшафтном дизайне и выводить пятна от травы. Я стала профессиональной женой.
Первые годы это казалось раем. Но потом... «Рыцарь» начал считать монеты. Сначала это подавалось как «разумная экономия», потом как «контроль бюджета», а теперь превратилось в тотальный аудит. Мои личные расходы стали для него графой «Убытки». Я жила в золотой клетке, где кормушка наполнялась только по расписанию, а прутья были слишком крепкими, чтобы их разжать маникюрными ножницами.
На следующий день я случайно встретила Марину, бывшую однокурсницу. Мы столкнулись в торговом центре. Она выглядела... уставшей. Растрепанные волосы, огромная сумка с ноутбуком, телефон, прижатый плечом к уху.
— Ленка! — заорала она на весь холл. — Сто лет не виделись! Боже, как ты выглядишь! Как с обложки! Ни морщинки, ни сединки. Сразу видно — счастливая женщина.
Мы зашли в кофейню. Марина заказала двойной эспрессо, я — травяной чай (Витя говорил, что кофе вредно для цвета лица, а денег на карте у меня было ровно на чай).
— А я вот, видишь, белка в колесе, — тараторила Марина, помешивая сахар. — Своя фирма, аудиты, налоговые проверки. Муж ушел два года назад к молодой, оставил с ипотекой. Думала, сдохну. Но нет, выгребла! Сейчас расширяюсь. Кстати... слушай, у тебя же всегда был нюх на ошибки в балансе. Мне позарез нужен человек на удаленку, сводить квартальные отчеты. Мои девчонки не справляются, а брать кого-то с улицы страшно. Не хочешь тряхнуть стариной? Плачу хорошо, но сроки горят.
— Я... — я хотела сказать привычное «муж не разрешит», но язык прилип к нёбу. Перед глазами всплыл вчерашний чек за умывалку. — Я попробую. Но только тихо. Вечерами.
— Да хоть ночами! — обрадовалась Марина. — Вот флешка с исходниками. Сделаешь до пятницы — переведу аванс.
Эта неделя стала адом и раем одновременно. Днем я была идеальной женой: накрахмаленные рубашки, ужин из трех блюд, улыбка «все хорошо». А когда Витя засыпал, я тихонько проскальзывала в гостевую комнату, доставала старенький ноутбук и погружалась в цифры.
Мозг скрипел, как несмазанная телега. Глаза слезились. Я забыла многие законы, пришлось гуглить, читать форумы, вспоминать. Но с каждой найденной ошибкой в чужом отчете я чувствовала, как внутри расправляется пружина. Я не просто «мама» и «жена». Я — профи. Я что-то стою.
В пятницу вечером на мой телефон пришло уведомление. Банк. Зачисление средств.
Цифра была небольшой по меркам бизнеса мужа, но для меня она показалась астрономической. Это были мои деньги. Я не должна была за них отчитываться. Я не должна была их выпрашивать. Я их заработала своим умом.
Я смотрела на экран и плакала. Тихо, беззвучно, размазывая тушь. Это были слезы не горя, а освобождения.
Гром грянул в воскресенье. Витя вернулся с деловой встречи чернее тучи. Бизнес штормило, сделка сорвалась. Он искал, на ком сорвать злость, и я подвернулась под горячую руку. Поводом стали новые шторы, которые я повесила в гостиной.
— Ты совсем берегов не видишь? — заорал он, даже не разувшись. — Я говорю, что у нас проблемы с ликвидностью, а ты покупаешь тряпки! Сколько это стоит? Тысяч двадцать? Тридцать?
— Пятнадцать, — спокойно ответила я.
— Пятнадцать! — он картинно схватился за сердце. — Ты хоть представляешь, сколько нужно горбатиться, чтобы заработать эти пятнадцать тысяч? Нет, ты не представляешь! Ты же у нас трутень! Ты сидишь на моей шее и только и делаешь, что сосешь ресурсы!
— Витя, не кричи, — я почувствовала странное спокойствие. Страх исчез. — Шторы старые выгорели. А эти...
— Мне плевать! — он ударил кулаком по стене. — С завтрашнего дня я блокирую твои дубликаты карт. Хватит. Будешь писать список продуктов, а я буду сам покупать. Захочешь прокладки — попросишь, и я подумаю, заслужила ли ты их своим поведением!
В комнате повисла звенящая тишина. Дети притихли в своих комнатах. Это был конец. Точка невозврата. Он не просто унизил меня — он попытался стереть меня как личность.
Я медленно подошла к своей сумке, достала кошелек и вытащила оттуда несколько купюр. Пятитысячные. Хрустящие. Мои.
Подошла к столу и положила их перед ним.
— Что это? — он опешил, глядя на деньги как на инопланетный артефакт.
— Здесь тридцать тысяч, — мой голос звучал твердо, как металл. — Пятнадцать — за шторы. И пятнадцать — за то, чтобы ты никогда больше не смел попрекать меня куском хлеба.
Витя поднял на меня глаза. В них читался шок.
— Откуда? Ты что, взяла из заначки? Украла?
— Заработала, — я улыбнулась, и это была улыбка не покорной жены, а хищницы, почуявшей свободу. — Я взяла проект неделю назад. И знаешь что, Витя? Оказалось, что мой мозг стоит дороже, чем мои услуги кухарки и уборщицы в твоем доме.
— Ты... работала? — он произнес это слово так, будто я призналась в измене. — Но я же запретил! Я же сказал, что жене Виктора Самойлова работать стыдно! Что люди скажут?
— Пусть говорят, что у Виктора Самойлова жена — личность, а не приложение к мультиварке, — я подошла к нему вплотную. — Слушай меня внимательно. Я больше не буду просить у тебя на колготки. Я буду работать. Нравится тебе это или нет. Потому что «за каменной стеной» слишком темно и сыро, а я хочу солнца.
Он молчал. Вся его спесь, вся его напускная тирания сдулась, наткнувшись на мое спокойствие. Он привык управлять зависимой женщиной. С независимой он не знал, как себя вести.
— И еще, — добавила я уже мягче, но не менее твердо. — Если ты еще раз заблокируешь карты или потребуешь чек за еду, я уйду. У меня есть профессия, есть руки и есть голова. Я не пропаду. А вот ты без моего «бесплатного» борща и поддержки взвоешь через неделю.
Виктор опустился в кресло. Он смотрел на деньги, потом на меня. В его взгляде мелькнуло что-то новое. Не любовь, нет. Уважение. И страх потерять.
С того вечера прошел месяц.
Легко не стало. Мы ссоримся. Он ворчит, что ужин не всегда готов вовремя, потому что я сижу за отчетами. Но он больше никогда не требует чеки.
Должна ли женщина работать?
Раньше я думала, что это вопрос денег. Теперь я знаю точно: работа — это не про деньги. Это про право голоса. Про возможность хлопнуть дверью, если тебя обижают, и знать, что тебе есть куда пойти. Это про подушку безопасности, которая не сдуется, если у мужа случится кризис или кризис случится у самого мужа (среднего возраста, например).
Быть хранительницей очага — прекрасно. Но только при одном условии: ключи от этого очага лежат в твоем собственном кармане.