Глава 2. Новый дом
Особняк Воронцова на Рублёвском шоссе встретил её ледяным молчанием. Массивные дубовые ворота бесшумно раздвинулись, впуская чёрный Maybach, за рулём которого сидел бесстрастный водитель в ливрее. Дом не горел огнями приветствия — лишь несколько тусклых бра у входа и одинокий свет в огромном панорамном окне второго этажа.
«Не дом, а музей», — промелькнуло в голове у Виктории, когда она вышла из машины, держа в одной руке дорожную сумку (остальной её багаж обещали доставить завтра), а в другой — тот самый экземпляр контракта в кожаном портфеле.
Архитектура была безупречной и бездушной: современный хай-тек из стекла и бетона, смягчённый редкими вкраплениями натурального камня. Ни одного лишнего изгиба, ни одного намёка на уют.
Дверь открылась до того, как она успела поднести палец к звонку. На пороге стоял пожилой мужчина в строгом тёмном костюме, с лицом, напоминающим высохшее яблоко.
— Госпожа Серебрякова, добро пожаловать. Я — Борис Ильич, управляющий. Господин Воронцов ожидает вас в кабинете.
Он не улыбнулся. Просто развернулся и пошёл внутрь, его шаги не издавали ни звука на полированном бетонном полу.
Интерьер подтвердил первое впечатление: открытые пространства, минималистичная мебель холодных оттенков, абстрактные полотна на стенах, которые, как Виктория подозревала, стоили больше, чем её первая компания. Воздух пахнет свежим льняным бельём, половой полиролью и… одиночеством. Странный, но неоспоримый запах.
Кабинет Кирилла оказался единственным местом, где чувствовалась хоть какая-то жизнь. Огромный стол из тёмного дуба был завален бумагами, на стене висели несколько мониторов с биржевыми графиками, а в углу догорали угли в камине современной дизайнерской конструкции. Он стоял спиной к ней, глядя на ночной сад за стеклянной стеной, и держал в руке бокал с коньяком.
— Устроились? — спросил он, не оборачиваясь.
— Меня только что привезли, Кирилл. Устроиться физически ещё не успела, — она позволила себе ледок сарказма.
Он медленно повернулся. На нём были чёрные брюки и простая серая водолазка, облегавшая мощный торс. Без пиджака и галстука он казался менее неприступным, но более… реальным. И от этого как-то по-новому опасным.
— Ваши комнаты — левое крыло второго этажа. Спальня, гардеробная, кабинет и ванная. Всё необходимое там есть. Если чего-то не хватает — скажите Борису Ильичу. — Он сделал глоток коньяка, его серые глаза изучали её с тем же безразличием, что и днём. — Правила просты. Вы не входите в правое крыло — это моя частная территория. Не беспокоите меня без крайней необходимости. Ужинаем раздельно, если я вообще нахожусь дома. Совместные завтраки — только в дни, когда у нас запланированы публичные выходы. График на следующую неделю уже лежит у вас на столе.
Виктория почувствовала, как сжимаются её челюсти.
— Я не прислуга, Кирилл, чтобы получать распоряжения через управляющего. И не ребёнок, которого нужно селить в «крыло».
Он поставил бокал, мягко стукнув хрусталём о столешницу.
— Вы — временный жилец по договору аренды, госпожа Серебрякова. Со строго оговорёнными правами и обязанностями. — Он подошёл ближе, и она снова уловила его запах — теперь с примесью коньяка и дыма. — Первая обязанность — не усложнять. Я купил ваш бизнес и на время — ваше присутствие в моей жизни. Не более того. Надеюсь, это понятно?
Его близость была физически ощутима. Она видела мелкую щетину на его щеках, чуть затемнённую кожу под глазами от усталости, тонкую белую нить шрама у виска. Это внезапное человеческое в нём было так же сбивающее, как и его отстранённость.
— Совершенно понятно, — выдавила она, держась прямо. — Тогда позвольте и мне озвучить своё правило. Вы купили долю в моей компании, Кирилл. Не меня. Мой ум, мои связи, мой опыт — да. Моё личное пространство и моё достоинство — нет. Я буду соблюдать условия контракта, но не намерена ходить по струнке в собственном… временном доме.
Он замер, и в его глазах на мгновение промелькнуло что-то — не гнев, а скорее любопытство, как у учёного, увидевшего неожиданную реакцию подопытного.
— «Собственное» — слишком громкое слово, — мягко произнёс он. — Но дерзость… я её уважаю. В деловых вопросах. Надеюсь, у вас хватит ума не переносить её в другие сферы. — Он кивнул в сторону двери. — Борис Ильич покажет вам ваши покои. Спокойной ночи, Виктория.
Он снова повернулся к окну, отрезав себя от неё спиной — широкая, прямая, непроницаемая.
Комнаты в левом крыле были такими же безупречными и безличными, как и всё остальное. Стильный дизайн, дорогие материалы, всё, что нужно для жизни и работы. И ничего, что говорило бы о доме. О жизни.
Она разложила немногие взятые с собой вещи: фотографию матери в серебряной рамке, любимую чашку для чая, толстый том стихов Ахматовой. Эти мелочи выглядели сиротливо и неуместно на фоне стерильного великолепия.
Подойдя к окну своей новой спальни, она увидела внизу, в саду, одинокую фигуру у бассейна с подогревом, вода в котором светилась фосфоресцирующей синевой. Кирилл. Он снова держал в руке бокал и смотрел куда-то в темноту. Его поза — опущенные плечи, склонённая голова — на миг выдала усталость, даже грусть. Но лишь на миг. Потом он выпрямился, отпил, и снова превратился в ту невозмутимую статую, какой знал его весь деловой мир.
Виктория отвернулась от окна, чувствуя странное щемящее чувство. Не жалость. Нет. Скорее… узнавание. Он тоже был заключённым в этой золотой клетке собственного создания. Только его контракт, видимо, был пожизненным.
Она легла в огромную пустую кровать. Тишина в доме была абсолютной, давящей. Не слышно было ни шума машин, ни шагов, ни скрипа половиц. Лишь тиканье дизайнерских часов на стене, отсчитывающих секунды её новой, причудливой жизни.
Внезапно в тишине раздался чёткий, вибрирующий звук — удар хрусталя о камень. Из сада. Она подскочила к окну.
Кирилл стоял у бассейна, а у его ног на каменной плитке лежали осколки бокала. Он смотрел на них, не двигаясь, а потом медленно провёл рукой по лицу. Плечи его снова обвисли. На секунду он позволил себе эту слабость. Затем, резко развернувшись, он твёрдыми шагами направился к дому, исчезнув из поля зрения.
Виктория отступила от окна, прижав ладонь к внезапно колотившемуся сердцу. В этом безмолвном жесте гнева и отчаяния она увидела первую трещину в его мраморной маске. И необъяснимо испугалась — не его, а того, что эта трещина может оказаться заразной.
Она вернулась в постель, натянув одеяло до подбородка. Завтра начнётся первая неделя их сделки. Первые совместные фотосессии для прессы, первый светский раут в качестве «счастливой новобрачной».
А сейчас была только тишина, осколки хрусталя на холодном камне и странное, тревожное осознание, что самый опасный пункт контракта — пункт о запрете чувств — может оказаться самым трудновыполнимым. Особенно когда твой фиктивный муж, всего в нескольких метрах от тебя, демонстрирует, что у него внутри тоже что-то может разбиваться.