Меня зовут Артём, и всё началось с того, что мы решили помочь Диме. Его дед, вечный дачник, оставил после себя старенький дом в садоводстве «Рассвет». Нужно было прибраться, вывезти хлам и выставить участок на продажу. Съездить на выходные — что может быть проще? Мы взяли с собой Макса и Иру, закупились едой и соком, настроение было отличное.
Дорога кончилась неожиданно. Асфальт сменился разбитой грунтовкой, а за покосившимся указателем «Рассвет» мир будто выцвел. Дачи стояли, но они были мертвыми. Заросшие участки, заколоченные окна. Ни дыма из труб, ни машин у ворот. Тишина была густой, как кисель.
— Приветственный комитет в отпуске, — фыркнул Макс, вылезая из машины.
Дом Диминого деда был таким же унылым. Пахло пылью и сыростью. Разгрузились, начали раскладывать вещи. Первую странность заметила Ира.
— Ребята, а почему здесь нет птиц? — Она стояла на крыльце, вглядываясь в лес за забором. — Ни чирика, ничего.
Мы посмеялись над её мнительностью. Решили заняться делами завтра, а сегодня — шашлык. Но дрова в сарае были сырыми, уголь где-то потерялся. Пришлось нарушить план.
— Ладно, поспим, завтра с утра по делам, — зевнул Дима. — Только тише, а то соседи…
Он не договорил, махнул рукой на темные окна соседних домов.
Ночью мне приснился сон. Я стоял в какой-то конторе, пахло нафталином и старыми бумагами. За столом сидел мужчина в строгом, старомодном плаще, с лицом, высеченным из желтоватого камня. Он не смотрел на меня, а что-то выводил перьевой ручкой в толстой книге.
— Нарушение, — его голос был сухим, как шелест страниц. — Статья 7, пункт 3. Шум после 22:00. Штраф.
Он оторвал клочок бумаги и протянул мне. Я проснулся от собственного крика. В комнате было ледяной холод. И я не один. В углу, у шкафа, стояла тень — высокий силуэт в плаще и шляпе. Она не двигалась, просто была. Я не дышал. Через минуту, может, десять, тень растаяла, будто её и не было.
Утром я думал, что это бред. Но бледные лица других говорили, что не бред. Всем снилось одно и то же. Контора, мужчина, штрафы. Только «нарушения» были разными: у Иры — мусор не отсортирован, у Макса — неправильная парковка у дома, у Димы — неоплаченный членский взнос его покойного деда.
— Это массовая галлюцинация, — бодро сказал Макс, но в его глазах читался страх. — Углекислый газ или плесень. Надо проветрить и валить отсюда.
Решили не ждать. Быстро собрали свои вещи, почти не разговаривая. Дима сел за руль, я рядом. Макс и Ира — на заднем сиденье. Завели. Вырулили на центральную, единственную дорогу поселка.
Мы ехали мимо одних и тех же домов. Сначала не заметили. Потом Ира тихо сказала:
— Это тот же сарай с синей дверью. Мы уже проезжали его.
Дима прибавил газу. Дорога петляла, уходя в чахлый лес. Через двадцать минут мы выехали снова… на центральную улицу «Рассвета». Наш дом был прямо перед нами, дверь распахнута, как мы и оставили.
— Это невозможно, — прошептал Дима. Он развернулся и поехал в другую сторону, к выезду с другого конца поселка. История повторилась. Лес, тупик, и снова мы на той же улице.
Машина заглохла. Не заводилась больше. Аккумулятор был как мертвый.
Пришлось выходить. Воздух стал еще холоднее, хотя день был летним. Мы пошли пешком, оставив всё в машине. Ноги стали ватными уже через сотню метров. Усталость накатывала волнами, не физическая, а какая-то глубинная, из души. Хотелось только одного — лечь и уснуть.
И тут я увидел их. В окнах соседних домов. Неподвижные лица. Они стояли и смотрели на нас пустыми глазами. Мужчины, женщины. Один старик медленно подметал уже идеально чистый палисадник. Они не были призраками. Они были… пустыми. Как будто из них выкачали всё живое, оставив лишь оболочку для выполнения каких-то бессмысленных правил.
— Не платили взносы, — хрипло сказал я, и кусок сна встал в памяти. — Он их наказал. Во сне.
Нас охватила паника. Мы побежали. Куда — не знаю. Просто от этого места. Но ноги почти не слушались. Я чувствовал, как из меня уходит тепло, как туман заполняет голову. За каждым поворотом, в тени деревьев, мне мерещился тот же силуэт в плаще. Он не преследовал. Он ждал. Он знал, что мы никуда не денемся.
Мы свалились в дом Диминого деда, захлопнули дверь. Было уже темно. Сил не осталось даже на страх. Макс просто сел на пол и уставился в стену. Ира плакала беззвучно. Дима пытался что-то найти в дедовых бумагах — может, квитанцию, может, ответ.
Я сидел у окна и смотрел на улицу. И увидел Его. Он шел неторопливо, мерным шагом, по центральной дорожке. Не тень, не мираж. Плотный, реальный. Старомодное пальто, шляпа. В руках — папка. Он подходил к каждому дому, кивал, что-то отмечал в папке. Жители-тени замирали, склоняя головы.
Он дошел до нашего дома. Остановился у калитки. Медленно поднял голову. Его лицо было не злым. Оно было пустым от всякой человечности. Просто функция. Инструмент порядка.
Он не стал ломать дверь. Он просто посмотрел на меня в окно. И в ту же секунду неодолимая, тяжелая волна сна накрыла меня с головой.
Я снова в той конторе. Теперь мы все здесь. Стоим по струнке перед его столом.
— Артём Сергеевич, — его голос проникает прямо в кости. — Систематические нарушения. Шум. Беготня. Попытка несанкционированного выезда без погашения задолженности. Общий счет.
Он выводит цифры. Они огромные. Не деньгами. Чем-то другим.
— Выплата — немедленно.
Он протягивает руку. Не до меня. До моей груди. Становится ледяно, темно и бесконечно пусто.
Я очнулся на рассвете. Солнце било в глаза. Я лежал на полу в гостиной. Тело было чужим, тяжелым, как свинец. С трудом повернул голову.
Макс сидел на крыльце, спиной ко мне. Он смотрел на забор и медленно, раз в минуту, кивал.
Ира полола уже абсолютно чистую грядку перед домом. Её движения были механическими.
Димы я не видел.
С нечеловеческим усилием я дополз до двери. За ней, на ступеньке, лежала аккуратная папка. «Устав СНТ «Рассвет». Внутри, на первой странице, под строкой «Председатель» стояла свежая, еще влажная от чернил подпись: «Громов Н.П.»
Я поднял глаза. По улице, от дома к дому, двигались фигуры. Та самая старуха медленно поливала асфальт из лейки. Мужчина без выражения лица красил уже свежевыкрашенный забор. Они все что-то делали. Поддерживали порядок.
А в конце улицы, у старой водокачки, стоял Он. Николай Петрович. Он смотрел на свою вотчину, на идеальный, мертвый порядок. И, кажется, был доволен.
Я понял, что должен сделать. У меня не было сил бежать. Не было сил кричать. Но были силы встать. Взять метлу, что стояла у забора. И начать подметать. Подметать уже безупречно чистый палисадник.
Это было новое правило. И я должен его соблюдать.
Навсегда.
Прошло три месяца. Или три дня? Время здесь теряет смысл, оно измеряется не часами, а задачами. Утром — проверить границы участка, убедиться, что забор не покосился. Днем — подметать дорожку, даже если ветер не дул и листва не падала. Вечером… вечером хуже всего. Наступает время отчёта.
Он не является каждую ночь. Только когда считает нужным. Иногда я просыпаюсь от того, что в комнате становится холодно, и вижу его силуэт в дверном проеме. Он не говорит. Просто стоит и смотрит. А утром на столе лежит новый листок с пунктами: «Неравномерный рост травы на газоне», «Скрипит калитка — несвоевременное ТО», «Недостаточная бдительность в ночную смену, зафиксирован сон в неположенное время».
Я стал понимать других. Старуха с синей лейкой — это Валентина Петровна, она не поливает асфальт. Она «осуществляет противопожарный полив периметра согласно графику». Мужчина с краской — Сергей, он не красит забор. Он «наносит защитный антикоррозийный слой на ограждение общего пользования». У всего здесь есть статья, пункт, обоснование. Мы не люди. Мы — функции. Исполнители Устава.
Иногда, в редкие секунды просветления, я пытаюсь вспомнить, каким был. Что чувствовал. Страх, злость, отчаяние — всё это куда-то ушло. Осталась лишь глубокая, леденящая усталость и тихая, беззвучная покорность. Даже мысль о победе кажется теперь… нарушением. Не по правилам.
Дима нашелся. Вернее, его нашли. Он попытался спрятаться в лесу за территорией. Его вернули на следующий день. Он не бежал. Он шел ровным шагом, сам. Но в его глазах не было ничего. Совсем. Теперь он отвечает за учет инвентаря в общем сарае. Пересчитывает лопаты раз в сутки. Молчит.
Макс иногда еще пытается буркнуть что-то под нос. Нецензурное. Я вижу, как он сжимает кулаки, глядя на спину уходящего Плаща. Но потом Макс замирает, вздрагивает, как от внутреннего удара, и снова берется за свою работу — выравнивать уже идеально ровные камни у бордюра. Каждое его неверное слово или мысль — это штраф. А штрафы здесь платятся теплом. Ощущением жизни. С каждым разом их тушить внутри становится все меньше.
А вчера случилось нечто новое. Из ворот дальнего участка выехал «Москвич» семидесятых годов. За рулем — Он. Николай Петрович. Машина была безупречно чиста. Он ехал медленно, по пять километров в час, осматривая свои владения. Мы все замерли на своих постах, вытянувшись, как солдаты. Он кивнул — строго, одобрительно. И в этом кивке не было ни капли человеческого. Была лишь холодная удовлетворенность хорошо отлаженным механизмом.
Я смотрел на него и вдруг поймал себя на мысли, которая уже не казалась ужасной, а лишь… логичной. Эта система вечна. Пока есть СНТ «Рассвет», пока есть эти участки и этот Устав — Он будет здесь. А мы будем его обслуживать. Пока не кончимся. А потом, наверное, придут другие. Новые должники. И все начнется сначала.
Солнце садится. Пора заканчивать подметание и готовиться к вечерней проверке оконных ставней. Я знаю, что они закрыты. Но правило есть правило. Его нужно выполнить.
И я иду выполнять. Потому что иначе будет холодно. И будет сон. А во сне придет Он, чтобы выписать новый счет. А платить уже нечем. Осталось только послушание. Тихий, бесконечный труд в самом идеальном, самом мертвом садоводстве на свете.
Здесь больше нет Артёма. Здесь есть Участок № 12. Исправный. Без долгов.
И это единственное, что имеет значение.
Мой канал на Rutube "СТРАШИЛКИ НА НОЧЬ"
Страшные истории - подборка
Любите страшные истории? Подписывайтесь на канал, ставьте палец вверх и пишите комментарии! Отличного Вам дня!
