Когда конвоир защёлкнул наручники на моих запястьях, мир вокруг перестал существовать. Остался только голос матери, который эхом отдавался от холодных стен судебного коридора. Она не плакала по мне. Она кричала, что я всё выдумала, что я разрушила жизнь «святому человеку».
Я смотрела на неё через стальные прутья решётки и видела в её глазах не боль за дочь, а слепую преданность мужчине, который три года превращал мою жизнь в бесконечный кошмар. Мужчине, который приходил ко мне в комнату под покровом темноты, когда она была на ночных сменах.
В тот день она выбрала его. Меня осудили на восемь лет за превышение мер самообороны, которое следствие назвало покушением. Мой отчим, Виктор, плакал в зале суда, изображая жертву неблагодарной падчерицы, а мать гладила его по спине, утешая.
Прошло семь лет. До моего освобождения осталось всего три месяца. И вчера надзирательница принесла новость: мать просит о встрече. Она говорит, что хочет попросить прощения. Но я не чувствую ничего, кроме ледяного спокойствия.
Всё началось, когда мне было тринадцать. Виктор появился в нашей жизни в тот момент, когда мы с мамой почти отчаялись. Мой отец ушёл рано, оставив нас один на один с долгами и протекающими кранами. Виктор казался спасителем: он чинил мебель, приносил продукты и заставлял маму снова улыбаться.
Первый год мы жили как обычная семья. Мама расцвела, помолодела, постоянно повторяла, как нам повезло. Она не замечала, как изменился взгляд Виктора, когда мне исполнилось четырнадцать. Этот взгляд стал тяжёлым, липким. Он скользил по мне, заставляя инстинктивно съеживаться и искать защиту в мешковатой одежде.
Я пыталась говорить с ней. Сбивчиво, захлебываясь от страха, рассказывала о его ночных визитах, о шепоте, от которого хотелось кричать. Но мама лишь качала головой. Она обвиняла меня в «буйной фантазии» и подростковой ревности.
Когда она сняла замок с моей двери по его просьбе — «ради безопасности в случае пожара», — я поняла, что стены моего дома больше меня не защищают. Полтора года я жила в режиме постоянного ожидания удара. Я стала плохо учиться, учителя вызывали маму в школу, но она списывала мою рассеянность на «трудный возраст».
Тот мартовский вечер навсегда разделил мою жизнь на «до» и «после». Мама снова ушла в ночь. Виктор был нетрезв. Когда он ворвался в мою комнату, его глаза были затуманены яростью и чем-то более страшным.
Я не помню боли, только отчаянное желание выжить. В панике рука наткнулась на тяжелый осколок стекла от вазы, которая разбилась во время нашей прошлой стычки. Я не думала о последствиях, я просто защищала своё право на достоинство.
Потом были сирены, холодные коридоры отделения и равнодушные глаза следователя. Виктор из больничной палаты диктовал свою версию событий: он якобы зашёл проверить, не нужна ли мне помощь, а я набросилась на него.
Мама подтвердила его слова. Она назвала меня агрессивной и нестабильной. На суде они сидели рядом. Он обнимал её за плечи, а она выкрикивала мне в лицо проклятия. В тот момент во мне что-то окончательно умерло. Я поклялась себе: если она когда-нибудь придет просить прощения, её встретит только тишина.
Первые месяцы в Мордовии были испытанием на прочность. Восемнадцатилетняя домашняя девочка среди серых бетонных стен и колючей проволоки. Здесь не было места слабости. Тех, кто не мог постоять за себя, быстро превращали в бесправную тень.
Я помню свою первую драку в камере. Это случилось из-за куска хлеба, который у меня пытались отобрать старожилы. Я дралась не за еду, а за то, чтобы больше никогда не быть жертвой. Нас отправили в изолятор. Трое суток на голых нарах, в холоде и темноте, стали для меня моментом истины. Я поняла: я выживу.
В колонии я нашла то, чего у меня не было дома — настоящую поддержку. Моим ангелом-хранителем стала Зина. Она сидела за то, что защитила своих детей от мужа-тирана. Зина взяла меня под крыло, учила правилам жизни за решеткой, объясняла, как разговаривать с администрацией и как не потерять человеческое лицо.
Постепенно вокруг нас образовалась группа — восемь женщин с похожими судьбами. Мы стали семьёй. Мы делились посылками, вместе работали на швейной фабрике по двенадцать часов в сутки, поддерживали друг друга, когда письма с воли приносили только плохие новости.
Моя мать за все семь лет не написала ни строчки. Она не прислала ни одной передачи, ни разу не позвонила. Она просто стерла меня из своей реальности, словно меня никогда и не было. А мои «сестры» по камере становились свободными одна за другой, но никогда не забывали про меня. Они присылали письма и посылки, обещая встретить у ворот.
За три месяца до моего освобождения раздался звонок от администрации. Мать приехала. Свидание назначили через стекло, в комнате с телефонными трубками.
Я шла по коридору, и во мне не было ни трепета, ни злобы. Только пустота. Когда я села напротив неё, я не сразу узнала женщину по ту сторону стекла. За эти годы она состарилась на целую жизнь. Седые пряди, лицо, изборожденное морщинами, тусклый взгляд.
Она плакала. Её голос в трубке дрожал, прерывался всхлипами. Она рассказала, что Виктор оказался монстром не только для меня. После моего ареста он начал пить ещё сильнее, уволился с завода и стал поднимать руку на неё. Она терпела два года, пока однажды не сбежала ночью, забрав только самое необходимое.
Сейчас она живет в крохотной комнате, работает санитаркой и борется с тяжелой болезнью. «Я была слепой, доченька. Прости меня, если сможешь. Мне недолго осталось, я хочу уйти с миром».
Я смотрела на её дрожащие руки на стекле и вспоминала зал суда. Вспоминала, как она обнимала Виктора, пока на меня надевали наручники.
— Я не прощаю тебя, — сказала я спокойно. — Ты сделала свой выбор семь лет назад. Ты выбрала его, а не меня. Теперь ты пожинаешь плоды этого выбора. У меня нет матери. Она умерла в тот день, когда я услышала приговор.
Я положила трубку и вышла, не оглядываясь. Я слышала, как она рыдала, ударяя ладонями по стеклу, но эти звуки больше не имели власти над моим сердцем.
День моего освобождения был ясным и морозным. Январь 2016 года. Я вышла за ворота колонии в старой куртке, которая стала мне мала, с маленьким пакетом вещей и документами в кармане.
Я не знала, куда идти, пока не увидела знакомую старую машину у обочины. Из неё вышла Зина. Она не забыла. Она привезла меня в свой дом, где меня уже ждали остальные «сестры». Мы сидели на кухне, пили чай с домашними пирогами и смеялись. В тот вечер я впервые за много лет почувствовала себя дома.
Девчонки помогли мне с деньгами и билетом до Москвы. Я хотела уехать как можно дальше от своего прошлого.
Первые месяцы в столице были тяжелыми. Судимость закрывала многие двери. Я работала уборщицей в ночные смены, спала по четыре часа в сутки, но не сдавалась. Постепенно я нашла работу помощником бухгалтера в небольшой фирме. Начальница, узнав мою историю, не испугалась. Она увидела во мне человека, который умеет работать и ценить доверие.
Прошло четыре года. Я жила в уютной квартире, которую взяла в ипотеку, работала главным бухгалтером и была окружена настоящими друзьями. Прошлое стало бледной тенью, которая лишь иногда напоминала о себе в дождливые вечера.
Однажды вечером мне позвонила незнакомая женщина. Она представилась соседкой моей матери. Сказала, что матери не стало три дня назад. Она умерла в своей комнате, и её некому хоронить. Соседка просила приехать, говорила о гуманности и родственных узах.
Я выслушала её очень внимательно. — У меня нет матери, — ответила я голосом, в котором не было ни капли сомнения. — Пусть её хоронит государство.
Я положила трубку и подошла к окну. На улице шел снег. Я не чувствовала торжества, не чувствовала удовлетворения. Только тихую печаль о той девочке, которой я была когда-то, и гордость за ту женщину, которой я стала.
Мать выбрала свой путь сама. Она предпочла ложь правде, а чужого человека — родному ребенку. Её одинокий финал стал логическим завершением её жизненного выбора.
Сегодня мне тридцать пять. В моем доме всегда тепло и пахнет свежей выпечкой. На стене висит фотография — восемь улыбающихся женщин в день моего освобождения. Это моя настоящая семья.
Мы часто созваниваемся, ездим друг к другу в гости. Мы — те, кого система пыталась сломать, но лишь закалила. Мы доказали, что судимость — это не клеймо на всю жизнь, если внутри тебя горит огонь правды.
Я больше не боюсь темноты. Я больше не вздрагиваю от резких звуков. Я знаю, что справедливость — это не всегда решение суда. Иногда справедливость — это возможность просто дышать полной грудью, зная, что ты честен перед самим собой.
Я выбрала себя. Я выбрала свою жизнь. И я ни о чем не жалею.