Вода из крана заглушала всхлипы. Я сидела на холодном кафеле, прижавшись спиной к стиральной машине, и ревела — беззвучно, зажимая рот ладонью. За дверью Машка с Димкой смотрели «Фиксиков», а я тонула.
Не в воде. В усталости, которая копилась годами. В обиде, которую глотала молча. В ощущении, что меня — нет. Есть функция: мать, жена, работник. А меня — нет.
Телефон на раковине завибрировал. Сообщение от Славы: «Задержусь, не жди с ужином».
Я вытерла лицо, посмотрела на экран. Восьмой час вечера. Дети не кормлены — ждали папу, он обещал пиццу привезти. Я не готовила, потому что он обещал.
Теперь — «не жди».
***
Мне сорок один. Со Славой мы вместе пятнадцать лет, из них двенадцать — в браке. Машке девять, Димке шесть. Живём в трёшке на окраине, ипотека ещё пять лет. Я работаю удалённо — веду бухгалтерию для трёх небольших фирм. Слава — менеджер по продажам в крупной компании.
На бумаге всё выглядит прилично. Двое детей, стабильный доход, своё жильё. Нормальная семья.
В реальности — я разваливаюсь на части.
Подъём в шесть. Завтрак детям, сборы в школу и садик. Отвести — я, потому что Слава «уже на работе». Вернуться, сесть за компьютер. Работать до трёх, параллельно закидывая стирку, вытирая пыль, что-то готовя на обед.
В три — забрать Димку из садика. В четыре — Машку из школы. Кружки, секции, домашние задания. Ужин, купание, укладывание.
Слава приходит в девять. Ест, смотрит телевизор, ложится спать. По выходным — «отдыхает», потому что «устал за неделю».
А я когда отдыхаю?
Никогда. Потому что я «всё равно дома сижу».
***
Эта фраза — «дома сидишь» — стала последней каплей месяц назад.
Мы ужинали, дети уже спали. Я сказала, что устала, что мне нужен хотя бы один выходной — просто полежать, почитать книжку, никуда не бежать.
Слава посмотрел на меня с искренним недоумением.
— От чего ты устала? Ты же дома сидишь.
— Я работаю, Слав. Удалённо.
— Ну это же не работа-работа. Ты за компьютером тыкаешь. Не мешки ворочаешь.
— А ещё я готовлю, стираю, убираю, вожу детей, делаю с ними уроки...
— Так это же нормально! Ты же мать!
Нормально. Мать. Должна.
Я замолчала тогда. Проглотила. Как глотала тысячу раз до этого.
А потом начала считать.
***
Я села и посчитала — сколько часов в неделю трачу на «бесплатную» работу. Ту, которую Слава не замечает.
Готовка — два часа в день, четырнадцать в неделю. Уборка — час в день, семь в неделю. Стирка, глажка — пять часов в неделю. Дети: отвезти-привезти — десять часов. Уроки, кружки — восемь часов. Купание, укладывание — семь часов.
Итого: пятьдесят один час в неделю. На домашнюю работу. Которая «не считается».
Плюс моя оплачиваемая работа — тридцать часов в неделю.
Восемьдесят один час. При том что в рабочей неделе — сорок.
Слава работает пятьдесят часов, включая дорогу. И считает, что «пашет как вол», а я «сижу дома».
Я показала ему расчёты. Он посмеялся.
— Ир, ну ты сравнила! Это же не работа, это быт. Все так живут.
— Кто — все?
— Ну... женщины. Мамы. Это же женское дело — дом, дети.
— А твоё дело какое?
— Деньги зарабатывать. Я и зарабатываю.
— Я тоже зарабатываю.
— Ир, ты зарабатываешь сорок тысяч. Я — сто двадцать. Почувствуй разницу.
Разницу я почувствовала. Ещё как почувствовала.
***
Тем вечером — тем, когда я ревела в ванной — я вышла к детям с красными глазами. Машка посмотрела внимательно.
— Мам, ты плакала?
— Нет, солнышко. Просто умылась.
— А почему глаза красные?
— Устала немножко.
— А папа когда придёт?
— Не знаю. Задерживается.
Машка кивнула. Она уже привыкла, что папа «задерживается». Что папа «устал». Что папа «работает». Папа — герой. Мама — просто мама.
Я пошла на кухню. Открыла холодильник — яйца, сыр, молоко. Сделала омлет. Накормила детей. Уложила спать.
Слава пришёл в одиннадцать. Весёлый, пахнущий пивом.
— Ир, а поесть есть?
— В холодильнике омлет.
— Омлет? А нормальная еда?
Я стояла в дверях кухни и смотрела на него. На этого чужого человека в моём доме.
— Нормальная еда — это какая?
— Ну, мясо. Картошка. Ты же знаешь, я омлет не люблю.
— Ты обещал пиццу привезти. Дети ждали.
— А, точно. — Он поскрёб затылок. — Забыл. Ну ладно, завтра привезу.
— Завтра — понедельник. Детям в школу и садик.
— Ну значит в пятницу. Какая разница?
Разница. Опять это слово.
— Слав, — сказала я тихо, — сядь. Поговорим.
— Ир, я устал. Давай завтра?
— Нет. Сейчас.
***
Он сел за стол, недовольный, хмурый. Я села напротив.
— Я так больше не могу.
— Чего не можешь?
— Всего. Тянуть на себе дом, детей, работу — и слышать, что я «сижу дома».
— Ир, ну начинается...
— Не начинается. Продолжается. Уже пятнадцать лет. Я устала, Слав. Физически устала. У меня нет ни одного выходного. Ни одного дня, когда я могу просто лечь и ничего не делать.
— Так найми помощницу! Деньги же есть.
— Деньги твои. Ты сам сказал — ты зарабатываешь, я «тыкаю в компьютер».
— Я не так говорил!
— Так. Именно так.
Он замолчал. Потёр лицо руками.
— Ир, ну чего ты хочешь? Чтобы я полы мыл?
— Хочу, чтобы ты участвовал. В жизни семьи. Не только деньгами — временем. Силами. Вниманием.
— Я участвую!
— Когда последний раз ты отвозил детей в школу?
Пауза.
— Когда последний раз делал с Машкой уроки?
Пауза.
— Когда последний раз готовил ужин? Или хотя бы — мыл посуду после ужина?
— Ир, у меня работа!
— У меня тоже работа. Плюс весь дом. Плюс дети. Это называется «вторая смена». Только мне за неё не платят.
Он встал. Прошёлся по кухне.
— И что ты предлагаешь?
— Разделить обязанности. По-честному.
— Как это — по-честному?
— Ты работаешь пятьдесят часов. Я работаю тридцать плюс пятьдесят на дом — восемьдесят. Значит, тридцать часов домашней работы — твои.
— Тридцать часов?!
— Или нанимаем помощницу. На твои деньги. Потому что разница в наших зарплатах — это плата за мою домашнюю работу.
***
Он ушёл спать, ничего не ответив. Я сидела на кухне до двух ночи. Думала.
Утром отвезла детей, вернулась, открыла ноутбук. Но работать не стала. Вместо этого — составила список.
Всё, что я делаю по дому. Всё, что делает Слава. Рядом — время и условная «стоимость», если бы это делал наёмный работник.
Уборщица — пятьсот рублей в час. Я убираю семь часов в неделю — три с половиной тысячи.
Повар — шестьсот рублей в час. Четырнадцать часов — восемь тысяч четыреста.
Няня — четыреста рублей в час. Двадцать пять часов — десять тысяч.
Репетитор для Машки — тысяча в час. Восемь часов — восемь тысяч.
Водитель — пятьсот рублей в час. Десять часов — пять тысяч.
Итого: тридцать четыре тысячи девятьсот рублей в неделю. Сто сорок тысяч в месяц.
Больше, чем Славина зарплата.
Я распечатала список. Положила на стол. Рядом — записку: «Это стоимость моей «домашней» работы. Обсудим вечером».
***
Вечером Слава пришёл злой. Швырнул бумагу на стол.
— Это что за цирк?
— Это расчёт. Моей неоплачиваемой работы.
— Ир, ты серьёзно? Сто сорок тысяч? Да ты с ума сошла!
— Посмотри расценки. Всё по рынку.
— Какой рынок?! Ты жена! Мать! Это твои обязанности!
— Мои обязанности — любить детей и тебя. Мыть полы — не обязанность. Это работа. Неоплачиваемая.
— Ты что, денег хочешь? За то, что дома живёшь?
— Я хочу справедливости. Либо ты участвуешь в домашних делах — реально, не на словах. Либо мы нанимаем помощь. Либо я перестаю делать «твою» часть.
— Какую — мою?
— Готовить тебе. Стирать твои вещи. Убирать за тобой. Ты взрослый человек — справишься сам.
Он побагровел.
— Ты мне угрожаешь?
— Нет. Я ставлю условия. Впервые за пятнадцать лет.
***
Следующую неделю мы почти не разговаривали. Я делала только своё: готовила детям, стирала детское, убирала детскую. Славины рубашки копились в корзине. Его тарелки стояли в раковине.
На третий день он не выдержал.
— Ир, это детский сад.
— Нет. Это взрослая жизнь. Каждый отвечает за себя.
— Но я не умею готовить!
— Научись. Интернет полон рецептов.
— У меня нет времени!
— У меня тоже нет. Но я как-то нахожу.
Он хлопнул дверью, ушёл. Вернулся через час с пакетами из «Вкусвилла» — готовая еда, полуфабрикаты.
— Вот. Сам буду питаться.
— Отлично.
Он думал, что победил. Что я сломаюсь, увидев, как он «страдает». Не сломалась.
***
Через месяц Слава сдался. Не потому что понял — потому что устал. Устал сам себе готовить, сам гладить рубашки, сам искать носки.
— Ладно, — сказал он однажды вечером. — Давай нанимать.
— Кого?
— Помощницу. Уборщицу. Кого там надо.
— Хорошо. Это будет двадцать тысяч в месяц.
— Двадцать?!
— Два раза в неделю, по четыре часа. Генеральная уборка, стирка, глажка. Остальное — пополам.
— Что — пополам?
— Готовка. Дети. По очереди — возить, забирать, делать уроки, укладывать.
— Ир, я работаю допоздна...
— Значит, будешь уходить раньше. Два раза в неделю. Это четыре часа из пятидесяти. Не развалишься.
Он долго молчал. Смотрел на меня так, будто видел впервые.
— Ты изменилась, — сказал наконец.
— Я устала быть удобной. Теперь хочу быть счастливой.
— А если я откажусь?
— Тогда — развод. С разделом имущества и алиментами. Ты будешь платить за то же самое, только больше. И детей видеть раз в две недели.
Это было жёстко. Может, слишком. Но я не блефовала — я действительно была готова уйти. Впервые за пятнадцать лет.
***
Прошло три месяца. Уборщица приходит по вторникам и пятницам. Слава два раза в неделю забирает детей, один раз — готовит ужин. Криво, косо, макароны с сосисками — но сам.
По субботам у меня — выходной. Настоящий. Я могу лежать, читать, идти в кафе, гулять одна. Четыре часа тишины и свободы.
Первый раз я просто проспала. Легла в десять утра и проснулась в два. Даже не слышала, как Слава возился с детьми, как они смотрели мультики, как обедали.
Я проснулась и лежала, глядя в потолок. Впервые за много лет — без чувства вины.
Вечером Машка подошла ко мне.
— Мам, а ты больше не плачешь в ванной?
Я обняла её.
— Нет, солнышко. Больше не плачу.
— А почему?
— Потому что мне теперь помогают.
***
Слава до сих пор бурчит иногда. Что раньше было лучше, что я «обнаглела», что он «как раб на галерах».
Я не спорю. Просто молча показываю список — кто что делает. Цифры не врут.
Он работает пятьдесят часов в неделю. Я — тридцать оплачиваемых и двадцать домашних. Плюс двадцать — уборщица. Пятьдесят на пятьдесят. Честно.
Недавно мы сидели на кухне поздно вечером. Дети спали, было тихо.
— Ир, — сказал он вдруг, — я, наверное, был козлом.
— Был?
— Ну... есть немного. — Он усмехнулся. — Я правда не понимал, сколько ты делаешь. Пока сам не попробовал.
— И как ощущения?
— Тяжело. Дети — это... ну, сложно.
— Добро пожаловать в мою жизнь.
Он помолчал. Потом сказал:
— Спасибо, что не ушла.
— Я была близко.
— Знаю. Теперь знаю.
***
Я больше не плачу в ванной. Иногда устаю — это нормально. Иногда злюсь — тоже нормально. Но не плачу от безысходности, от ощущения, что меня нет.
Теперь я — есть. Не только функция, не только «мать и жена». Человек. Со своими границами, своим временем, своей жизнью.
Это далось непросто. Пятнадцать лет молчания, один месяц войны. Но оно того стоило.
Если вы сейчас читаете это, сидя в ванной с красными глазами — знайте: так не должно быть. Вы не обязаны тянуть всё одна. Вы имеете право на отдых, на помощь, на справедливость.
И если не дают — возьмите сами. Это не наглость. Это — самоуважение.
А вы когда-нибудь считали, сколько стоит ваша домашняя работа?