Аля думала, что Ден — это просто весёлое приключение на год, без будущего и обязательств. Но когда она спокойно объявила о расставании, он превратился в тень, которая не исчезает: сообщения с чужих номеров, царапины на двери, фотографии через окно новой квартиры. Теперь она понимает — от такой «любви» не спрятаться, даже если сменить город, работу и всю жизнь.
Аля никогда не считала Дена «тем самым».
С ним было легко дышать: он таскал её по ночным крышам заброшек, покупал дурацкие светящиеся браслеты на барахолке, целовал в лифте между этажами так, будто завтра не наступит, а потом всю дорогу домой рассказывал идиотские теории заговора про то, как голуби на самом деле следят за людьми.
Ей нравилось смеяться до слёз. Нравилось, что он не спрашивает «а что у нас дальше?». Нравилось отсутствие тяжести.
Но уже через три месяца Аля мысленно поставила таймер.
— Максимум год, — решила она. — Потом найду кого-то, с кем можно будет хотя бы раз в жизни поговорить о ипотеке, не вызывая у человека панической атаки.
Ден был на четыре года старше, но вёл себя как вчерашний первокурсник, который только вчера узнал, что стирать носки можно не раз в семестр. Он жил в съёмной однушке, заваленной пустыми банками энергетиков и старыми гитарами без струн, работал три месяца — увольнялся через четыре, а потом снова находил идеальную подработку.
Когда Аля однажды спросила, не думает ли он о чём-то более… стабильном, он ответил:
— Стабильность — это когда умираешь, не успев ничего интересного сделать.
Она тогда просто улыбнулась. Ей было двадцать шесть, ему тридцать. Ещё можно было притворяться, что такая философия звучит круто.
Они расстались в начале декабря, в ту субботу, когда первый снег лёг на город тонким слоем и сразу превратился в грязь.
Аля выбрала кафе на углу — нейтральная территория, много людей, светло. Она сказала всё спокойно, без лишних эмоций:
— Ден, я больше не хочу продолжать. Нам было классно, правда. Но я хочу другого.
Он смотрел на неё секунд десять, не моргая. Потом улыбнулся — той самой милой улыбкой, от которой у Али когда-то екало сердце.
— Окей, — сказал он. — Понял. Но я почему-то думал, что наш союз навсегда.
И ушёл, даже не допив свой латте.
Аля выдохнула. Всё прошло легче, чем она боялась.
На следующий день он написал:
— Можно я заберу свою толстовку? Ту чёрную с акулой.
Аля ответила: — Конечно, заезжай вечером, я буду дома.
Он не приехал.
Через два дня написал снова:
— Аля, я нашёл твою заколку в машине. Привезти?
Она ответила: — Оставь себе на память, если хочешь.
Он прислал фото: заколка лежала у него на ладони, а под ней — надпись маркером на коже: «Алина ♥».
Аля заблокировала его в мессенджере.
На третий день утром в дверь позвонили. Она посмотрела в глазок — никого. Открыла — на коврике лежала та самая чёрная толстовка с акулой. И записка:
— Ты же знаешь, что я не умею без тебя засыпать.
Аля выбросила толстовку в мусоропровод. Записку тоже.
Через неделю она заметила, что кто-то регулярно ставит лайки на все её старые сторис в инстаграме с нового аккаунта без аватарки. Имя — набор цифр и букв. Она заблокировала и его.
Потом начались звонки с скрытого номера. Сначала молчание. Потом дыхание. Потом он стал оставлять голосовые сообщения длиной в одну секунду — просто звук поцелуя в трубку.
Аля сменила номер.
Он узнал новый через общих знакомых. Кто именно сдал — она так и не выяснила.
В феврале он появился у неё на работе. Просто стоял через дорогу, в той самой чёрной толстовке, и смотрел в окна офиса. Не махал, не кричал. Просто стоял. Два часа. Потом ушёл.
Коллеги начали спрашивать: — Это твой бывший? Жуть какая-то.
Аля кивала и улыбалась через силу.
В марте она стала замечать его машину возле дома. Не каждый день, но регулярно. Всегда в одном и том же месте — через два подъезда, под фонарём, чтобы номер было плохо видно. Иногда он сидел внутри. Иногда выходил и просто курил, глядя на её окна.
Однажды ночью Аля проснулась от странного звука. Кто-то медленно водил ключом по металлу входной двери. Не ломился, не пытался открыть — просто царапал. Долго. Минут десять. Потом всё стихло.
Наутро на двери красовалась надпись лаком для ногтей (её собственным, алым, который она когда-то забыла у него дома):
«ТЫ МОЯ»
Аля вызвала полицию. Ей вежливо объяснили, что без прямой угрозы жизни и здоровью они мало что могут сделать. — Не выходите с ним на связь, ставьте блокировку, не реагируйте...
Она перестала отвечать и реагировать вообще на всё.
В апреле он начал присылать подарки. Не через курьера — сам приносил и оставлял у двери.
Сначала цветы. Потом плюшевый медведь с вырезанной дырой вместо сердца. Потом фотографии — их общие, но на всех её лицо было аккуратно вырезано ножницами. На последней открытке он написал:
«Я считаю дни до того момента, когда ты поймёшь, что никто другой не будет любить тебя так сильно».
Аля перестала открывать дверь без звонка от знакомых. Перестала выкладывать сторис с геолокацией. Перестала отвечать на незнакомые номера. Перестала чувствовать себя в безопасности даже в собственной квартире.
В мае она решилась на крайнее.
Сняла другую квартиру в другом районе. Сменила работу на удалёнку. Сказала только самым близким, где теперь живёт. Удалила все социальные сети.
Три месяца тишины.
Она уже почти поверила, что он сдался.
А потом, в середине августа, в почтовом ящике новой квартиры она нашла маленький белый конверт без адреса отправителя.
Внутри — одна фотография.
На ней была она. Снятая вчера вечером. Через окно кухни. Она стояла у плиты в майке и шортах, волосы собраны в пучок, на лице — усталость.
На обороте фотографии было написано синими чернилами, знакомым почерком:
«Я же говорил. Никто не умеет прятаться от меня лучше, чем я умею искать».
Аля стояла посреди коридора в полной растерянности и понимала только одно:
Она недооценила, насколько далеко может зайти человек, которому нечего терять.
А он, похоже, потерял уже всё — кроме неё.
И это было страшнее любой истерики или крика. И что её ждало дальше — Аля могла только представить.