Меня часто спрашивали, почему я не вернула Алину в детский дом 6 раз? Так же спрашивали, почему я ее забрала из реабилитационного центра (приюта) через три месяца, в который ее поместила после очередных выкрутасов. Я постараюсь описать свои чувства. Надеюсь, что вы сможете меня понять.
Когда я забирала Алину из детдома, мне казалось, я готова ко всему. К сложностям адаптации, к тоске по прошлому, к настороженности. Но я не была готова к войне. Наша жизнь первые три года и была войной. Алина воевала с миром, а мир — это в первую очередь была Я.
Она врала с таким ледяным спокойствием, что мороз по коже продирал. Воровала. Дралась в школе так, что меня вызывали чуть ли не каждую неделю.
Мои ночи превратились в бесконечный внутренний монолог: «Я не справляюсь. Это выше моих сил. Мы разрушаем друг друга». Слово «возврат» витало в доме, как тяжелый, удушливый запах гари. Я его выметала, а оно просачивалось вновь.
Но в этом аду были странные, тихие оазисы. Алина не могла пройти мимо голодного существа. Бездомных собак она знала всех «в лицо», тайком от меня несла им колбасу из холодильника, строила из старых коробок утепленные домики.
Соседские малыши обожали ее. С ними она была не «трудным подростком», а волшебницей: качала на качелях, чинила сломанные машинки, утешала упавших. Они видели в ней то, чего, казалось, не было совсем — абсолютную, безотказную доброту.
А потом я заболела. Сильно, с температурой под сорок, когда тело не слушается, а мир сужается до размеров подушки. И в этом липком, беспомощном состоянии ко мне пришла она. Не та, что хлопала дверьми, а другая. Тихая, сосредоточенная.
Она приносила чай с лимоном, давала таблетки по часам, клала руку мне на лоб — ладонь была прохладной и твердой. Меняла простыни, когда я вспотевала, с какой-то недетской, бережной аккуратностью. Молча сидела на краю кровати, просто чтобы я не была одна.
В ее заботе не было сюсюканья, была какая-то древняя, почти звериная надежность. В эти дни я поняла: она умела быть опорой. Умела жалеть. Просто ее душа была перевернута, и эта сторона, светлая, была обращена — к слабым, к больным, к беззащитным. А ко мне, к «сильной», к «взрослой», которая должна была все выдержать, была обращена колючая, искалеченная броня.
Последней каплей, которая перевесила все чаши весов, стал день у моей подруги Ольги. Ольга после тяжелой болезни не могла ничего делать, а в квартире был полный хаос. Я поехала помогать и, почти не надеясь, спросила Алину: «Поедешь? Поможешь?» Она поехала.
Не знаю, из чувства долга, скуки или того самого своего внутреннего рыцарского кодекса, по которому она шла на помощь всем страждущим. И там… там она выросла. Не воровала, не врала, не саботировала. Она мыла полы, оттирала плиту, раскладывала вещи с такой яростной, самоотверженной старательностью, будто хотела отмыть весь мир от грязи.
Ольга потом мне сказала: «Какая у тебя золотая девочка». Хотя до этого ее совсем не принимала. И не понимала меня, почему я все терплю и не возвращаю Алину в детдом.
В тот день Алина посмотрела на меня не исподлобья, а прямо. И в ее взгляде я увидела вопрос. Тот самый страшный, неозвученный вопрос, который висел, между нами, все эти годы: «Я хоть кому-то нужна? Я могу быть не обузой, а помощью?»
Вернувшись домой в тот вечер, я поняла… Я держалась не за Алину. Я держалась за это в ней. За этот неистребимый родник доброты, который бился где-то в самых глубинах, под грудой обломков и боли. Его нельзя было вернуть в детдом, как не возвращают источник воды в пустыню. Его нужно было беречь, расчищать, ждать.
Возврат — это не про то, чтобы отдать сложного ребенка. Это про то, чтобы погасить этот родник навсегда. А я не имела на это права. Потому что тот, кто умеет жалеть больных и кормить бездомных, кто может быть опорой в тишине и спасателем в чужом хаосе, — этот человек уже спасен. Ему просто нужно помочь найти дорогу домой. Ко мне. И мы ее ищем. Каждый день.