Когда в тюремную камеру вошла новенькая в дорогом, но уже помятом бежевом пальто и с размазанной по лицу тушью, я сначала даже не повернула голову. Таких здесь было много. Плачущих, растерянных, пахнущих дорогими духами, которые ещё не успел перебить запах тюремной хлорки.
Но когда она подняла руку, чтобы вытереть слезы, свет из зарешеченного окна упал на её пальцы. На безымянном пальце правой руки блеснуло золотое кольцо. Массивное, старинное, с крупным квадратным изумрудом.
Я замерла. Это было кольцо моей бабушки. То самое, фамильное, которое мой муж Игорь забрал у меня за три дня до моего ареста. Сказал, что камень шатается, нужно отнести ювелиру.
Женщина сидела на нижней наре, вздрагивая плечами, и не знала, что напротив неё сидит та, чью жизнь она разрушила два года назад. Она не знала, что мужчина, который подарил ей это кольцо, поступил с ней точно так же, как когда-то со мной. И она даже не догадывалась, что через сто двадцать дней мы обе выйдем отсюда, чтобы забрать у него всё.
Я помню тот день, когда моя жизнь рухнула, так отчетливо, будто это было вчера. Январь. Серое небо за окном, падающий снег и оперативники в моей спальне.
Я стояла посреди комнаты, оглушенная, не понимающая, что происходит. Люди в штатском переворачивали всё вверх дном: вытряхивали ящики с бельем, простукивали полки, снимали картины.
У окна стоял Игорь. Мой муж. Человек, с которым мы прожили восемь лет. С которым мы строили этот дом, выплачивали ипотеку, мечтали о детях. Он стоял, сунув руки в карманы джинсов, и смотрел на улицу. Он ни разу не посмотрел на меня.
Один из оперативников, плотный мужчина с усталым лицом, подошел к шкафу. Он отодвинул стопку моих свитеров и достал оттуда плотный, перевязанный скотчем пакет. — Понятые, внимание, — сказал он буднично.
Он вскрыл пакет. Внутри лежали пачки денег. Пятитысячные купюры. Много. И папка с документами.
— Соколова Елена Андреевна? — спросил он, повернувшись ко мне. — Вам знакомо содержимое этого пакета? — Нет, — прошептала я. — Я не знаю, что это. Это не моё.
Оперативник вздохнул, как будто слышал это в тысячный раз. — В этом пакете — пять миллионов рублей, похищенных со счетов компании «СтройИнвест», где работает ваш супруг. И документы с поддельными подписями.
Я посмотрела на Игоря. — Игорь! — закричала я. — Скажи им! Ты же знаешь, я не брала! Откуда это здесь?!
Игорь медленно повернулся. Его лицо было каменным. В глазах — пустота. — Я говорил следователю, — сказал он ровным, чужим голосом. — Я давно подозревал, что Елена живет не по средствам. Но я не думал, что она ворует у моей фирмы. Я в шоке.
Земля ушла у меня из-под ног. Он сдал меня. Он не просто не защитил — он обвинил меня.
Допрос длился шесть часов. Следователь, женщина с цепким взглядом, выкладывала передо мной факты. Мои отпечатки на папке (конечно, ведь Игорь просил меня подержать её вчера, когда разбирал документы!). Деньги в моем шкафу. Показания мужа, который утверждал, что я просила его устроить меня на работу с доступом к счетам, что я тратила много денег.
— Чистосердечное признание смягчит вину, — говорила она. — Статья 159, часть 4. Мошенничество в особо крупном размере. До десяти лет. Признаетесь — получите меньше.
Я не призналась. Я не могла признаться в том, чего не делала. Меня отправили в СИЗО.
Первые недели я жила как в бреду. Я ждала, что Игорь одумается. Что это какая-то чудовищная ошибка, розыгрыш, сон. Но реальность била наотмашь.
Ко мне пришла мама. Она плакала в трубку переговорного устройства. — Лена, Игорь подал на развод. Я молчала. — Он переписал квартиру на себя. Ты же помнишь, ипотека была на нём, ты шла как созаемщик, но он доказал через суд, что взносы платил он, а ты... ты якобы тратила ворованные деньги. — Но это ложь! — закричала я. — Я вносила восемьдесят процентов! Моя зарплата была больше! — У него хорошие юристы, дочка. Он забрал машину. Он забрал всё.
А потом мама добавила тихо: — И ещё... Соседи говорят, у него уже живёт женщина. Молодая. Она въехала через неделю после твоего ареста.
В тот момент во мне что-то умерло. Та Лена, которая любила, верила, пекла пироги по выходным, исчезла. Осталась другая. Холодная, пустая и злая.
Суд был быстрым. Приговор: три года колонии общего режима. Игорь на суд не пришел.
Колония встретила меня серым небом Мордовии и лаем собак. Я научилась жить здесь. Научилась шить рукавицы по двенадцать часов в сутки. Научилась молчать и не верить никому. Я стала номером на телогрейке.
Я подала на УДО, так как отсидела половину срока и не имела нареканий. Я ждала решения комиссии. И вот, в октябре, в нашу камеру привели её.
Новенькая всё плакала. Она не ела, не спала, сидела на верхней наре, поджав ноги. Сокамерницы косились на неё, шептались: «Богачка», «Фифа». А я смотрела на кольцо.
На третий день, когда мы остались в камере вдвоём (остальных увели на работу, у меня был выходной после дежурства), я подошла к ней. — Красивое кольцо, — сказала я тихо.
Она вздрогнула, подняла на меня заплаканные глаза. — Что? — Кольцо, говорю, красивое. Старинное. Изумруд настоящий?
Она посмотрела на свою руку, словно впервые увидела украшение. — Да... Это подарок. От мужа. Он сказал, фамильное. От бабушки досталось.
Я усмехнулась. — От бабушки Анны? Её глаза расширились. — Откуда вы знаете? — Игорем зовут? Она побледнела. — Да... Игорь Соколов. Вы... вы его знаете?
Я села на табурет напротив неё. — Знаю. Я его бывшая жена. Та самая, которую он посадил, чтобы привести в дом тебя.
Вика (так её звали) сползла с нары. Она смотрела на меня с ужасом. — Вы Лена? Но Игорь говорил... он говорил, вы наркоманка! Что вы украли деньги у бандитов и вас посадили за это! — Наркоманка? — я рассмеялась. Смех был горьким. — Оригинально. А мне он приписал мошенничество.
Мы говорили четыре часа. Вика рассказала мне свою историю. Она работала администратором в салоне красоты. Игорь начал ухаживать красиво: цветы, рестораны. Говорил, что жена — монстр, что они давно чужие. Когда меня посадили, он сказал ей, что «проблема решена». Она переехала к нему.
А неделю назад история повторилась. В салоне, где работала Вика, обнаружилась недостача. Огромная. И поддельные накладные. Игорь, который «помогал» ей вести бухгалтерию как любящий муж, оказался ни при чём. А все подписи были Викины. — Он подставил меня, — шептала она, размазывая тушь. — Он сказал полиции, что я игроманка. Что я проигрывала деньги в онлайн-казино. А я даже в карты играть не умею!
Он забрал у неё всё. Её сбережения, которые она доверила ему «для инвестиций». Её машину. И даже её долю в родительской квартире, которую она глупо переписала на него «для безопасности».
Мы сидели друг напротив друга. Две женщины, обманутые одним мужчиной. Две жертвы. — Он думает, что он самый умный, — сказала я. — Он думает, что мы здесь сгнием. Что мы будем ненавидеть друг друга. Я посмотрела на Вику. — Но он ошибся.
Вика оказалась не такой уж и «фифой». Когда первый шок прошел, в ней проснулась злость. У неё было то, чего не было у меня, — информация о его нынешних делах. А у меня было то, чего не было у неё, — знание его прошлого и его схем.
Мы начали составлять план. Игорь был жадным. Это была его слабость. Он воровал не только у жен. Он воровал у своих партнеров по бизнесу. Я знала про его «черную» бухгалтерию пятилетней давности. Я знала, где он хранит старые флешки — он был сентиментален и ленив, никогда не выбрасывал архивы, прятал их на даче под полом в бане. А Вика знала его новые пароли. Она видела, как он вводит коды доступа к оффшорным счетам. Она обладала зрительной памятью художника.
— У него есть счет на Кипре, — сказала Вика. — Он переводил туда деньги, которые забрал у меня. Я запомнила банк. И кодовое слово. Он использовал кличку своей первой собаки. — Рекс? — спросила я. — Да!
Через три месяца мне одобрили УДО. Вике предстояло сидеть ещё долго — суд только прошел, ей дали два года. Но мы договорились. — Я выйду и уничтожу его, — пообещала я. — Я верну твоё честное имя. И своё.
В день освобождения я обняла её. — Держись. Я приду за тобой.
Я вышла за ворота. Свобода пахла мокрым снегом и выхлопными газами. У меня не было ничего. Ни дома, ни денег, ни работы. Только ярость.
Я поехала к маме в деревню. Первое время жила там. Мне нужен был интернет и телефон. Я начала копать.
Сначала я поехала на нашу старую дачу. Игорь был уверен, что я не сунусь туда. Дача была оформлена на его мать, но ключи я знала где спрятаны — под козырьком крыльца. Он никогда не менял привычек. Ночью, как вор, я пробралась на участок. В бане, под третьей половице слева от входа, лежал тайник. Железная коробка из-под печенья. Она была там. Внутри лежали флешки. Старые, запылившиеся. И блокнот.
Я открыла блокнот. Это была его «книга грехов». Он записывал долги, взятки, откаты. Там были записи и про меня: «Ленка — операция прошла успешно. Минус 5 млн в общак, списано на неё». И про Вику: «Виктория — салон отжат. Доход 200к в месяц».
Этого было достаточно, чтобы посадить его лет на пятнадцать. Но я хотела большего. Я хотела вернуть наши деньги.
С помощью знакомого айтишника (Марина, сокамерница, дала контакт надежного человека) мы взломали его почту, используя данные Вики. Нашли доступ к кипрскому счету. Там лежало почти двадцать миллионов рублей. Деньги, украденные у меня, у Вики, у фирмы.
Я не стала красть их. Это было бы преступлением. Я сделала изящнее. Я отправила анонимное письмо его партнерам по бизнесу. С вложениями: сканы его «черной» бухгалтерии, выписки со счетов, где видно, как он крысит у своих же. И копию — в налоговую и прокуратуру.
Эффект разорвавшейся бомбы — это мягко сказано. Игоря взяли через неделю. Партнеры, узнав, как он их обкрадывал, не стали его прикрывать. Наоборот, они сдали его с потрохами, чтобы спасти себя. На него завели пять уголовных дел. Мошенничество, растрата, уклонение от налогов, легализация преступных доходов.
Когда его арестовали, вскрылись и эпизоды с нами. Следователи подняли наши дела. Нашлись свидетели, которые подтвердили, что Игорь имел доступ к «украденным» деньгам. Нашлись отпечатки Игоря на тех самых деньгах, что лежали в моем шкафу (экспертизу тогда провели халатно, но теперь перепроверили).
Через полгода суд пересмотрел моё дело. Приговор отменили за отсутствием состава преступления. Меня реабилитировали. Дело Вики развалилось еще на этапе апелляции. Её выпустили.
Я встречала её у ворот той же колонии. Она вышла худая, бледная, но счастливая. Мы стояли и плакали, обнявшись.
Имущество Игоря арестовали. Квартиру, машину, дачу — всё продали с молотка, чтобы покрыть долги перед партнерами и государством. Но нам удалось отсудить компенсацию. За незаконное уголовное преследование, за моральный ущерб. Суммы были приличные.
Я вернула себе квартиру — пришлось судиться долго, доказывать, что она была куплена на мои средства, но с документами из его тайника это удалось. Вика получила компенсацию за свой салон.
Мы открыли общий бизнес. Небольшую кофейню в центре города. Назвали её «Свобода». Игорь получил восемь лет строгого режима. Сейчас он шьет рукавицы в той же промзоне, где работали мы. Говорят, он пишет письма. Просит прощения. Пишет, что любил нас обеих, что бес попутал.
Мы не отвечаем. У нас нет времени на прошлое. У меня на пальце снова блестит бабушкино кольцо с изумрудом. Вика вернула мне его в тот же день, как вышла. Оно мне больше не жмет.
Мы научились главному: предательство может сломать жизнь, но оно не может сломать человека, если рядом есть тот, кто тебя понимает. Даже если этот «кто-то» — бывшая соперница. Теперь мы не соперницы. Мы — выжившие. И мы счастливы.