Говорят, настоящие истории не имеют начала и конца, они просто живут. Плывут, подобно воде в реке — то спокойно, то преодолевая пороги, но всегда несясь куда-то. Вот так и жизнь Владимира Ухина. Где её искать, отправную точку? В Омске, 1930 года, где родился сын профессора и будущий студент сельхозинститута? А может, в том решительном щелчке в душе на третьем курсе, когда он понял, что не выдержит ещё одного дня среди учебников по агрономии? Или отправной точкой стал момент, когда он, приехав в Москву и пройдя сквозь сито жестокого конкурса, впервые услышал тишину перед включённой телекамерой?
Этот конкурс — отдельная история. Пятьдесят человек на два места, шанс почти призрачный. Но он прошёл. А потом был ещё один, не менее важный отбор, о котором мало кто знал. Коллеги, опытные дикторы, смотрели на новичков оценивающе. Анна Шатилова, например, отметила тогда, что у Ухина от волнения дрожат колени. Для строгих новостных выпусков такой диктор не годился. Его путь, казалось бы, должен был затормозиться. Но вышло с точностью до наоборот. Именно эта человеческая, чуть заметная неуверенность, это отсутствие дикторской скованности и открыли ему дверь в будущее. Дверь в детскую студию, где как раз искали не диктора, а человека. Так в 1964 году для миллионов детей впервые зажёгся экран, и в нём появился он — дядя Володя.
Он не приходил «вести передачу». Он приходил поговорить. Его беседы с Хрюшей, Степашкой, а позже и с Филей, были лишены какого-либо намёка на слащавость или назидание. Он мог спорить с озорным поросёнком, искренне удивляться вопросу вороны Каркуши, а однажды даже растерялся, когда щенок Филя в прямом эфире задал ему каверзный вопрос, на который ведущий не знал ответа. Говорят, после того случая он даже немного побаивался Филю. В этом был весь он — не актёр, игравший доброго дядю, а взрослый, который всерьёз принимал правила игры, предложенной куклами, а через них — всем детским миром. Письма ему шли мешками, и некоторые конверты были адресованы просто: «Хрюшиному папе, Москва». Он и правда был для них папой. Теми пятнадцатью минутами перед сном, когда голос с экрана был тише и добрее, чем всё, что происходило за день.
А что же было в его собственной жизни, за границей этого голубого свечения? Здесь жил другой Владимир Ухин. Тот, чья первая любовь, танцовщица Нина Зубкова, была вынуждена делать жестокий выбор между сценой ансамбля «Берёзка» и семьёй. Руководство коллектива было категорически против того, чтобы солистки рожали. Но они мечтали о ребёнке, и Нина пошла против правил. Беременность прервалась из-за тяжёлой болезни, и это горе стало трещиной, которая медленно, но неотвратимо разводила двух любящих людей в разные стороны. Каждый переживал утрату в одиночку. Именно тогда в его жизнь ворвалась тень, которая долгие годы будет преследовать его. Быстрая, оглушительная слава, превратившая его в душу любой компании, обернулась тяжёлым испытанием. Он не умел отказывать, а предложений «выпить за знакомство» было множество. Популярность, которую он обрёл на экране, стала ядом за его пределами.
Были срывы, пропущенные эфиры, драка, в которой он едва не лишился глаза. Говорили, что ему пришлось пройти курс лечения. И, кажется, в тот момент судьба могла развернуться как угодно. Но здесь важно вот что: его любили не только дети у экранов. Его любили и те, кто знал его в жизни. Друзья. И однажды они спасли его. Когда после годичной работы в Японии, где он вёл программу «Говорим по-русски» и стал невероятно популярен, японцы попросили вернуть «дядю Володю» ещё на год, нашлись завистливые коллеги. Они писали кляузы руководству, утверждая, что Ухин — пьяница и недостоин представлять страну за рубежом. И тогда за него вступился друг — Юрий Сенкевич, тот самый будущий ведущий «Клуба путешественников», которого когда-то в телевидение привёл сам Ухин. Сенкевич, будучи врачом, пришёл к всесильному главе Гостелерадио Сергею Лапину и заявил, что готов предоставить медицинскую справку о том, что Ухин здоров. Он пошёл на принцип, рискуя собственной карьерой. И победил. Ухин поехал в Японию во второй раз, а вскоре получил звание заслуженного артиста. Это был акт настоящей дружбы, который вытянул его из пропасти и дал новый шанс.
Его личная жизнь, казалось, застыла в ожидании. В сорок лет он встретил девятнадцатилетнюю Наталью, секретаря с «Мосфильма». Роман был ярким, но кратким — оба не были готовы к чему-то серьёзному. Они расстались, чтобы встретиться вновь через целых десять лет. К тому времени он уже устал от одиночества, от вечной дороги без домашнего причала. А она успела побывать замужем и разочароваться. Второй раз они уже не расставались. Наталья вышла за него замуж и, чувствуя его потребность в поддержке, оставила работу, чтобы сопровождать его повсюду. Он боялся повторения старой истории, боялся разлук, и она стала его тылом и его постоянным спутником.
Но главное чудо было впереди. Через семь лет брака Наталья сообщила ему, что ждёт ребёнка. Ему было шестьдесят два года. Сложно даже представить, какой вихрь чувств пронзил его в тот миг. Всё, о чём он так долго и так безнадёжно мечтал, всё, что годами копилось внутри как нерастраченная нежность к чужим детям, вдруг обрело надежду, плоть, будущее. В 1992 году, в самые трудные, «лихие» годы, когда страна ломалась, в его жизни родилось новое. Сына назвали Иваном — в честь его отца.
Теперь он работал не просто для себя. Он был отцом. Он ушёл с телевидения, но с новыми силами ринулся в гастроли. Его сценическим номером стал юмористический рассказ об оговорках дикторов, который имел бешеный успех. Он выступал с куклами, ездил с концертами, участвовал в программах Задорнова, Ширвиндта, даже «Ласкового мая». Он тратил всё заработанное сразу, не умел копить, но его семья ни в чём не нуждалась. Он был счастлив.
Возраст и годы напряжённой работы брали своё. В 2005 году в Сочи случился первый инсульт, за ним — второй. Восстановиться полностью уже не удалось. Память, верный инструмент диктора, начала подводить, длинные тексты не запоминались. Летом 2010 года аномальная жара и смог в Москве свалили его с ног тепловым ударом прямо на улице. Здоровье неуклонно угасало. Третий инсульт в апреле 2012 года оказался роковым. Неделя в коме, и его не стало. Он не дожил месяца до своего 82-го дня рождения.
Что остаётся после человека? После того, кто тридцать один год был голосом, убаюкивающим целую страну? Остаётся тихая заводная песенка про усталых игрушки. Остаётся образ доброго человека с мягкой улыбкой, который разговаривал с тобой на равных, когда ты был ростом с табуретку. Остаётся вдова, которая долгие годы хранила верность его памяти, и сын, Иван, окончивший Институт телевидения и ставший корреспондентом. Есть в этом особая символичность — мальчик, рождённый от огромной поздней любви, связал жизнь с миром, в котором его отец был легендой.
Его судьба — это не парадный портрет с обложки. Это история со всеми её изломами, падениями и взлётами. История о том, как мягкость, которая мешала ему быть «серьёзным диктором», сделала его главным воспитателем поколений. О том, как дружба может стать спасательным кругом. О том, что настоящее счастье — своё, тихое, личное — может подождать тебя до седых вихров, чтобы ворваться в жизнь со всей силой долгожданного чуда. Он прожил не идеальную, но удивительно настоящую жизнь. И миллионы детей, уже давно выросших, инстинктивно поворачиваются к экрану, заслышав первые такты той самой мелодии, потому что там, в прошлом, их всё ещё ждёт дядя Володя. Чтобы пожелать спокойной ночи. В последний раз.