Кассирша уже пробила сок, хлеб, творожки и яблоки. Я приложила телефон к терминалу.
Пик. Оплачено.
Никаких “недостаточно”. Никаких чужих вздохов за спиной. Просто пик — и пакет поехал по ленте.
Лера подпрыгнула у меня под рукой:
— Тогда можно сок! Я сама выбрала!
— Можно, — сказала я. И взяла чек. Тёплый, липкий от принтера. Глупость, а я держала его, как бумажку “выдано”.
Саша кивнул и не стал дальше говорить. Но плечи у него чуть отпустили — как ремень, который целый день давил.
На улице хрустел снег. Ветер тянул за капюшон. Яблоки в пакете стукались друг об друга, будто ворчали.
— Мам… — Саша шёл рядом, не глядя. — А если он узнает?
Я поправила Лере варежку — пальцы опять вылезли из резинки.
— Узнает что?
Саша помолчал, потом выдохнул:
— Что ты теперь… сама.
— Я от вас ничего не прячу, — сказала я. — Я прячу от того, кто потом этим машет.
Саша кивнул. По-взрослому. Без “а почему”. Он и так знает, почему.
Дома у нас тесно. Стол упирается в батарею, дверь в ванную цепляет коврик. Соседи сверху ходят так, будто у них смена на заводе — грох-грох, табурет, снова грох. Под раковиной капает. Я ставлю кружку и ругаюсь на себя, что не вызвала мастера. Потом вспоминаю: мастера тоже выбирают, а не ждут, что “муж решит”.
Лера с порога крикнула:
— Я рисовать!
— Рисуй, — сказала я и разложила покупки.
Саша снял ботинки и поставил ровно-ровно. Я увидела — и внутри неприятно кольнуло. Я так же ставила, когда боялась лишний раз шумнуть.
Телефон завибрировал на столе.
Вадим: “В 18:30 заберу Сашу на тренировку. Леру мама возьмёт на выходные. Я уже договорился.”
Я прочитала — и живот сжался, как от холодной воды. Руки сами потянулись написать: “давай обсудим”. “пожалуйста”. “мы же…”
Я положила телефон экраном вниз. Села. Послушала, как капает: кап… кап… кап…
Лера высунулась из комнаты:
— Мам, где жёлтый карандаш?
— В коробке, — сказала я.
Она убежала. Я подняла телефон.
Я: “Саша — да, по расписанию. Лера на выходные — нет. У неё утренник в субботу.”
Отправила. Коротко. Без смайла. Меня тряхнуло, как после прыжка.
Через минуту:
Вадим: “Ты опять. Это бабушка. Это праздник. Ты мне будешь запрещать?”
Я сменила кружку под раковиной — полная уже. Поставила новую. Пальцы перестали дрожать на секунду, пока я делала простое.
Я: “Я не запрещаю. Я сообщаю: утренник. Леру забираю я.”
Отправила.
В 18:25 он уже был у подъезда. Конечно. На пять минут раньше — чтобы я спешила, сбивалась, выглядела “как всегда”.
— Мам, я готов, — сказал Саша, натягивая кроссовки.
— Шапку, — сказала я.
Он усмехнулся уголком губ. Слишком знакомо.
В дверь постучали два раза. Коротко. Уверенно. Не “тук-тук”, а “открывай”.
Я открыла.
Вадим стоял чистый, собранный, с тем самым выражением лица, когда он “вежливый”. В одной руке — ключи от машины, в другой — бумажный стаканчик кофе, уже наполовину пустой.
— Привет, — сказал он.
— Привет.
Он посмотрел внутрь квартиры быстрым взглядом, как будто измерил ширину коридора.
— Тесно у тебя, — бросил он и кивнул на Сашу. — Поехали.
Саша взял рюкзак.
Вадим снова посмотрел на меня — и голос стал “тише, чтобы никто не слышал”, но всё равно слышали все:
— В выходные Лера у мамы. Она купила платье. Не делай из этого цирк.
Слово “цирк” он произнёс почти ласково. От этого оно стало мерзким.
Лера выбежала с рисунком:
— Пап! Смотри! Это наша квартира! И мама тут улыбается!
Вадим улыбнулся ей — как по кнопке.
— Красиво, — сказал он. — Молодец.
И тут же, не меняя улыбки, добавил мне:
— Ира, хватит. Я договорился — значит так будет.
Вот оно. “Я договорился.”
У меня под ладонями вспыхнуло тепло — злость. Но я не дала ей выскочить наружу в крик.
— Нет, — сказала я.
Лера замерла.
Саша застыл у двери.
Вадим прищурился:
— Что “нет”?
— Лера на выходные не едет, — сказала я. — У неё утренник.
— Утренник можно пропустить, — отрезал он. — День рождения у матери — нет.
— Можно перенести, — сказала я.
Он усмехнулся:
— Ты сейчас серьёзно?
Саша вдруг сказал, негромко:
— Пап, не надо.
На секунду у Вадима дрогнуло лицо. Совсем чуть-чуть, будто он поперхнулся кофе.
— Что “не надо”? — спросил он уже без улыбки.
— Не надо давить, — сказал Саша. И сразу отвёл взгляд, как будто испугался собственной смелости.
Мне стало страшно за сына так, что я почти физически почувствовала: сейчас Вадим повернёт это против него.
— Саш, вниз, — сказала я быстро. — Я сейчас.
Саша кивнул и вышел в подъезд.
Вадим шагнул ближе, чтобы говорить совсем тихо:
— Ты довольна? — спросил он. — Уже и сына против меня… Молодец.
— Он сам слышит, — сказала я.
— Он ребёнок, — Вадим усмехнулся. — Ребёнок повторяет, что слышит дома.
Вот так. Поворот ножа: “ты виновата”.
Я достала телефон. Не для скандала. Для факта.
— Я писала тебе про утренник, — сказала я. — Ты ответил “ок”.
Показала на секунду и убрала. Не дала ему протянуть руку.
Вадим посмотрел — раздражение мелькнуло и исчезло.
— Ладно, — выдохнул он. — Утренник так утренник. Но ты это запомни.
— Я запомню, — сказала я. — И ты тоже.
Он развернулся к лестнице:
— Саша! Пошли!
Саша поднялся на две ступеньки, заглянул:
— Всё?
— Всё, — сказала я.
Он кивнул и ушёл. Перед тем как исчезнуть, тихо бросил:
— Спасибо.
Вадим уже был внизу. Я слышала, как хлопнула дверь подъезда. Не сильно, но с тем самым “я ушёл — и ты остаёшься”.
Лера стояла в коридоре, прижимая рисунок к груди.
— Мам, папа злится?
— Папа не любит, когда не по его, — сказала я и присела к ней. — Но это не значит, что ты плохая. И я плохая — не значит.
Лера нахмурилась:
— А ты боишься?
Я почти сказала “нет”. Автоматически.
— Боюсь, — сказала я. — Но всё равно делаю.
— Что делаешь?
Я взяла её рисунок, положила на стол.
— Не отдаю тебя куда “я уже договорился”, — сказала я. — И сок покупаю. И карандаш нахожу.
Лера кивнула, как будто это нормальные, понятные вещи.
Через час пришло сообщение от мамы.
Мама: “Ну что, пободалась? Вернёшься — легче будет. Дети же.”
Я посмотрела на экран — и почувствовала знакомую тяжесть, как мокрое одеяло: “может, правда легче, если замолчать”.
Под раковиной капнуло громче. Я переставила кружку, чтобы не плеснуло на пол. Руки делали своё — успокаивали меня через порядок.
Я достала из кошелька помятый листок с номером. Положила рядом с телефоном. Просто чтобы он был на виду.
И ответила маме одной строкой.
Я: “Ночью не обсуждаю.”
Выключила экран.
Саша вернулся поздно, усталый, пах холодом и спортзалом. Сел на табурет, долго молчал, потом сказал, не глядя:
— Мам… у тебя голос сегодня не дрожал.
Я усмехнулась и смахнула крошки со стола.
— Внутри дрожал, — сказала я. — Снаружи — нет.
Саша кивнул.
— Я видел, — тихо ответил он. — Но ты всё равно сказала.
Он встал, уже уходя, бросил через плечо:
— Завтра утренник не забудь. Я Леру поведу за руку.
— Договорились, — сказала я.
Ночью я сидела на кухне в нашей тесной тишине. Сверху грохнул табурет. Под раковиной капало. Ключи на полке тихо звякнули, когда я их положила — как маленькая точка в конце дня.
Мне всё ещё страшно. И иногда тянет обратно, в привычное “потише”.
Но я уже знаю, чем это заканчивается.
Я закрыла дверь на свой ключ.
Если хочешь не потерять эту линию — оставайся в канале.
