Они всегда проходят мимо. Шаги. Голоса. Иногда смех. Они топчут землю над моей головой и не знают, что под ней лежу я. Они не слышат, как я стучу. Они не чувствуют, как я задыхаюсь. Прошли дни? Месяцы? Годы? Время здесь — это плотная, утробная тьма, пахнущая железом, глиной и медленным тлением. Я не стучал по дереву. Я царапал его обломком пряжки, пока пальцы не стерлись в кровь, а потом — в кость. Стук был слабым, едва отличимым от скрипа сжимающихся балок. Они не услышали. Они ушли. И оставили меня здесь. Теперь я здесь хозяин. И каждый, кто приходит, должен остаться. Чтобы узнать. Чтобы понять.
Тихо.
Не абсолютно, конечно. Земля дышит: где-то каплет вода, скрипит от сырости старый брус, оседает щебень. Но это фоновый шум, погребальный гул. А потом — шаги. Нарушение.
Я сразу их почуял. Не звуком, а сдвигом в давлении моего склепа. Как будто в череп, набитый землей, просочился глоток воздуха. Чужого, живого воздуха.
Двое. Голоса молодые, глупые.
— Да тут просто сыро, Денис. Никакого «Заживо Погребенного». Всякие байки, чтобы таких вот сталкеров не пущать.
— Ты не чувствуешь, Леха? Душно тут. Как будто в груди давит.
Чувствует. Умный мальчик. Чувствует мое присутствие. Оно наполняет эти коридоры, как вода затопленную шахту. Я не спешу. Спешил тогда, вначале, когда еще верил. Теперь у меня вечность.
Они движутся по верхнему ярусу, там, где когда-то стояли на посту другие. Не туда. Я шевелю мыслью, едва заметным усилием воли, которому уже не противостоит плоть. Ветхая перегородка в дальнем конце коридора, которую они не заметили, слегка наклоняется, открывая черный провал. Естественное любопытство. Человеческое. Они идут на свет, на звук, на обещание пути. А я веду их вниз. Ко мне.
— Странно, — говорит Алексей, тот, что скептик. Его голос резче, в нем сталь. — Мы эту дыру в плане не видели.
— Может, провалилось что? Идем, посмотрим.
Идут.
Температура падает с каждым их шагом. Я позволяю ей падать. Холод — это отсутствие жизни. Здесь его много. Он мой союзник. Денис начинает потирать руки. Его дыхание теперь клубится белым парком в луче фонарика. Они спускаются по грубо сколоченной, скрипящей лестнице в нижний ярус. В мой ярус. Здесь воздух гуще. Он пахнет не плесенью, а тем, что лежит под ней. Мокрой глиной. Ржавчиной. Отчаянием, которое впиталось в стены, как соль.
Я впервые позволяю им ощутить взгляд. Не глазами — их у меня давно нет. А вниманием. Тяжелым, неотрывным, как саван. Денис оборачивается.
— Кто здесь?
— Что? Никого, — бурчит Алексей, но и его спину слегка сводит от внезапного, животного напряжения.
Я не отвечаю. Я просто смотрю. Смотрю из каждой тени, из-за каждого угла. Я впитываю их страх, он сладкий и острый, как первый глоток воды после недели жажды. Они ускоряют шаг. Фонарик выхватывает из тьмы облупленные кирпичные своды, груды битого камня. Они не узнают это место. Но я узнаю. Вот здесь, под этой аркой, я последний раз видел свет — щель в завале, которая потом умерла. Вот этот угол, где я сидел, прижавшись спиной к холодному камню, и слушал, как снаружи уходят мои.
— Леха, нам назад надо. Я не шучу. Мне плохо.
— Сейчас, вот, кажется, выход...
Но выхода нет. Я аккуратно направляю их, как овец в загон. Перемещаю в памяти осколок прошлого: там, где час назад был проход, теперь груда бута, которую якобы только что обвалил их неосторожный шаг. Она не настоящая. Она не материальна. Но для них, для их глаз, затуманенных паникой, — абсолютно реальна.
— Мы заперты, — шепчет Денис, и в его голосе звучит знакомая мне нота. Нота понимания. Тупика.
Пришло время.
Я собираю себя. Не тело — его прах давно смешался с глиной. Я собираю память. Боль. Голод по свету. Ярость от их легкомысленных шагов над моей могилой. Из холода и теней в конце коридора начинает лепиться форма. Сначала просто сгусток мрака. Потом контуры: истлевшая шинель, обвисшая на несуществующих плечах. Лицо. Я леплю его из того, что они боятся больше всего: из земли. Влажная, слежавшаяся глина, с прожилками корней и мелкими камешками, принимает черты глазниц, рта, застывшего в беззвучном крике. Я являюсь не сразу, а проступаю, как пятно сырости на стене.
Они замирают. Алексей издает хриплый звук, не то крик, не то стон. Денис просто смотрит, и его лицо белеет, как бумага.
Я делаю шаг вперед. Нет звука шагов. Есть лишь леденящее движение воздуха и запах — запах глубокой, немой могилы.
— Уходи, — хрипит Алексей, заслоняя собой друга. Глупо. Благородно. Бесполезно.
Я смотрю на него, и моя земляная мгла медленно поворачивается к Денису. Он — тот, кто почувствовал. Он мой.
Я поднимаю руку. Не руку — подобие. И направляю внимание, свою волю, на потолок низкого каземата позади них. Там, где я умер.
Сначала одна, потом другая, с рыхлого свода начинают сыпаться комья земли. Не спеша, почти величаво. Тихий, шелестящий звук погребения.
— Нет! — кричит Денис и бросается прочь, но путь назад уже перекрыт той самой мнимой грудой бута, которая для него сейчас реальнее меня. Я загоняю его в угол, в тот самый угол. Земля сыплется ему на плечи, в волосы.
Алексей пытается его откопать, рвать землю руками, но она прибывает. Не тоннами, а по горсти. Неспешно, неотвратимо. Это не физическое удушение. Это память. Я делюсь с Денисом своей последней минутой. С ощущением тяжести, нарастающей на груди. С тем, как темнеет в глазах, а в ушах стучит только собственное безумное сердце. С осознанием, что ты в двадцати шагах от людей, от жизни, и они тебя не слышат.
Денис перестает кричать. Он сидит, прижавшись спиной к стене, а земля ложится ему на колени, на сложенные руки. Он смотрит перед собой огромными, полными чистого, немого ужаса глазами. Он понимает. Наконец-то кто-то понимает.
Алексей ревет от бессилия, бьет по моему призрачному облику, но его кулаки проходят сквозь холод и глину. Он ничего не может сделать. Он только свидетель.
Когда земля достигает подбородка Дениса, я поворачиваюсь к Алексею. Мы смотрим друг на друга. В его глазах я вижу тот самый ужас, что когда-то был во мне. И кое-что еще — дикую, животную волю к бегству, которой у меня не было. У меня был долг. А у него — только страх.
Денис тихо всхлипывает. Звук становится все глуше, приглушеннее, пока не стихает совсем. Глаза еще открыты, но в них уже ничего нет. Ни паники, ни жизни. Только отражение сырой земли. Он здесь. Он остался.
Я делаю шаг к Алексею. Всего один. Он отпрянул, споткнулся, и его взгляд упал на разбитое, заколоченное досками окно в конце коридора. Последний шанс. Безумный, отчаянный прыжок.
Он разбежался и бросился на доски телом. Дерево с треском поддалось. Свежий, режущий легкие воздух ворвался в мою гробницу. И свет. Даже слабый свет умирающего дня — это пытка. Это то, чего я больше всего жажду и чего больше всего боюсь.
Я не могу последовать. Моя тюрьма крепка. Она держит меня.
Я стоял и смотрел, как он, хромая, рыдая, уползает прочь по мокрой траве, в мир живых. Он выжил. Но он унес с собой мой холод. И память о тихом шелесте земли, засыпающей его друга.
Теперь он тоже будет знать. И, может быть, когда-нибудь, проходя мимо старого форта, он услышит тихий стук из-под земли. И поймет, что это не фантазия.
Это я. Все еще здесь.
Все еще жду.
Мой канал на Rutube "СТРАШИЛКИ НА НОЧЬ"
Страшные истории - подборка
Любите страшные истории? Подписывайтесь на канал, ставьте палец вверх и пишите комментарии! Отличного Вам дня!
