— сказал Вадим ровно, не отрываясь от телефона.
У меня ложка дрогнула и тихо стукнула о край тарелки. От этого звука почему-то стало особенно стыдно — как будто я уже виновата, ещё ничего не сделав.
— Не при детях, — сказала я.
Саша застыл с бутербродом в руке. Лера перестала болтать ногами и уставилась на меня, широко, как будто в комнате стало холоднее.
— А при ком мне тебя слушать? — Вадим наконец поднял глаза. — В суде?
Он сказал это как шутку. Шутка не улыбалась.
— Пап, я пошёл, — слишком быстро произнёс Саша и встал.
— Шапку, — Вадим мгновенно стал другим: мягким, тёплым. — И не забудь сменку.
Саша натянул шапку, даже не споря, и исчез в коридоре. Дверь закрыл аккуратно, без хлопка — как обычно, когда дома “такое”.
Лера крутила вилкой макаронину и шепнула:
— Я не буду.
— Поешь чуть-чуть, — сказала я. — В саду потом…
— Я не буду, — повторила она упрямо и посмотрела на Вадима: — Папа сказал, можно не доедать.
Вадим пожал плечами, как будто я придираюсь к воздуху.
— Ну пусть. Она же человек, а не твой проект.
У меня в груди поднялось тёплое, горячее. Не крик. Пока ещё не крик.
— Проект — это когда я строю дом, — сказала я. — А завтрак — это завтрак.
— О, пошло, — Вадим аккуратно положил телефон на стол экраном вверх. Прямо между нами, как маленький нож. — Давай, скажи это громче. Чтобы красиво звучало.
Я почувствовала, как в ладонях выступил пот. Я потянулась к чайнику, чтобы занять руки, и обожгла пальцы о крышку. Быстро отдёрнула — ожог пустяковый, но от него стало легче: боль понятная, простая, физическая.
— Убери телефон, — сказала я.
— А что? — Вадим прищурился. — Ты боишься, как ты звучишь?
Лера шмыгнула носом. Нижняя губа у неё дрогнула.
— Лера, — я наклонилась к ней. — Иди одевайся. Мы в сад.
— Мы? — Вадим усмехнулся. — Не мы.
Я выпрямилась.
— Что значит “не мы”?
— Сегодня маман заберёт, — сказал он буднично. — Я уже написал. У меня дела. Тебе полезно передохнуть.
Слово “передохнуть” он произнёс так, будто делает мне одолжение.
— Я не давала согласия, — сказала я.
— Ты всё время “не даёшь”, — он вздохнул. — Ира, ну перестань. Это бабушка. Не чужой человек.
— Не в этом дело, — сказала я и почувствовала, как голос становится тоньше. — Дело в том, что ты решаешь и ставишь перед фактом.
Вадим чуть наклонился вперёд:
— А ты что делаешь? Ты срываешься. Ты орёшь. Потом ходишь и сама себя жалеешь. Детям это надо?
Вот оно. “Детям”.
Стыд, привычный, липкий, попытался подняться первым. Но рядом с ним уже стояло другое — злость. Тяжёлая, тихая, как чугунная сковородка.
— Ты сейчас меня пугаешь, — сказала я.
— Господи, — Вадим улыбнулся, будто я смешная. — Кто тебя пугает? Я? Я просто фиксирую. Чтобы потом не было “я не говорила”.
Он провёл пальцем по экрану телефона, как по кнопке “запуск”.
Лера уже стояла в прихожей в куртке и смотрела на нас. В глазах — вопрос, который она не умеет сформулировать.
Я шагнула к коридору. Вадим спокойно встал так, что пройти нельзя. Даже не “перекрыл”. Просто оказался там.
— Ты не в состоянии сейчас, — сказал он тихо. — Ты на взводе. Я не дам тебе таскать ребёнка туда-сюда.
И вот это “не дам” прозвучало так буднично, что у меня внутри что-то оборвалось.
Я сделала вдох — и воздух будто упёрся в ребра.
— Отойди, — сказала я.
— Ира, — он сказал моё имя мягко, как будто успокаивал, — не устраивай. Ты сама потом спасибо скажешь.
Я посмотрела на его спокойное лицо и вдруг ясно увидела: он не “ссорится”. Он выкладывает картинку. Чтобы потом было удобно объяснять всем, какая я.
— Хорошо, — сказала я.
Он моргнул.
— Хорошо? — переспросил он.
— Хорошо, — я кивнула. — Тогда я сейчас звоню в сад и говорю, что Леру забираю только я. Или ты — при мне. Без “бабушка сама”.
Вадим отступил на полшага и усмехнулся:
— Звони. Только не забудь, как это выглядит со стороны.
“Как выглядит” — это было важнее, чем Лера.
Я взяла дочку за руку. Она сжала пальцы так крепко, что у меня кольнуло между костяшками.
На улице хрустел снег. Слишком громко. Слишком отчётливо. Кажется, весь двор слышал, как я иду.
— Мам, ты злая? — спросила Лера, не глядя.
— Я сердитая, — сказала я. — Это не про тебя.
Она помолчала, потом выдала, как выстрел:
— Папа сказал, если ты сердитая, значит, ты плохая.
У меня внутри стало горячо. Я остановилась на секунду, чтобы не сказать лишнего.
— Папа так сказал, потому что ему удобно, — сказала я тихо. — А ты запомни другое: сердиться можно. Это не делает тебя плохой.
Лера кивнула — по-детски. Главное ей было не слово, а то, что я рядом и не исчезаю.
В саду Людмила Сергеевна встретила нас у раздевалки.
— Ирина, папа написал, что сегодня за Лерой придёт бабушка, — сказала она спокойно.
Я даже не удивилась. Внутри стало… ясно. Как будто кто-то включил свет.
— Пожалуйста, не отдавайте, — сказала я. — Только мне. Или папе при мне. Я напишу заявление.
Людмила Сергеевна кивнула так, будто это обычная вещь, как “справка после болезни”.
— Хорошо. Я подготовлю бланк. Вы вечером зайдите, подпишите.
Я сняла с Леры куртку, повесила на крючок. Куртка скрипнула молнией. Маленький звук — и у меня почему-то дрогнуло горло.
— Людмила Сергеевна… — я замялась. — Спасибо.
Она посмотрела на меня внимательнее, без жалости.
— Вы бледная, — сказала она просто. — Вы поели?
Это было так не по делу, что у меня в груди щёлкнуло. Как будто кто-то спросил не “кто прав”, а “вы живы?”.
— Я… — я сглотнула. — Меня трясёт.
— Понимаю, — кивнула она и достала из кармана маленький оторванный листок. Рваный край, синий шарик. — Вот. Здесь номер. Ничего страшного. Просто люди, которые объясняют, что можно сделать “по-человечески”, чтобы без громких сцен. Захотите — позвоните.
Листок был тёплый, будто она только что держала его в ладони. Я взяла — и почувствовала странное: меня как будто не осудили.
— Спасибо, — повторила я. На этот раз получилось нормально.
Дома пахло кофе. Конечно. Вадим сидел за ноутбуком так, будто утро началось и закончилось без меня.
— Ну что, — сказал он, не оборачиваясь. — Справилась?
Я сняла обувь. Поставила ботинки ровно, автоматически — как будто порядок на коврике спасает.
— Я звонила в сад, — сказала я.
Он повернулся.
— И?
— И Леру отдавать будут только мне, — ответила я. — Или тебе при мне.
Вадим усмехнулся.
— Ты решила играть в бумажки? — он кивнул на мой телефон. — Молодец. Только не забудь, кто платит за бумажки.
Он произнёс это почти ласково, но у меня по спине пошёл холод.
— Ира, — добавил он, — ты сегодня при ребёнке сорвалась. Ты сама это видела. Ты хочешь, чтобы это где-то осталось?
И взгляд у него был такой, будто он уже держит это “где-то” в кармане.
Я почувствовала, как пальцы сами ищут край рукава. Привычка маленькой девочки.
Я разжала кисти.
— Я сорвалась, — сказала я. — Да.
Он слегка удивился, будто ждал оправданий.
— И знаешь, что я сделаю? — продолжила я. — Я не буду это превращать в твоё оружие.
Вадим прищурился:
— Слишком поздно умнеешь.
Он встал и прошёл в коридор. Щёлкнул замок на ящике с документами — демонстративно громко. Щелчок был как “помни своё место”.
Я посмотрела на дверь. Потом достала из кармана тот самый листок. Синий шарик размазался на сгибе — как след пальца.
— Что это? — спросил Вадим.
— На всякий случай, — сказала я.
— На какой? — он сделал шаг ближе.
Я могла бы снова сказать “да так”. Сгладить. Улыбнуться. Вернуть всё туда, где безопасно для него.
Но меня ещё трясло — и в этой дрожи было что-то полезное: она не давала мне стать мягкой.
— На случай, если ты опять решишь за меня, — сказала я.
Вадим на секунду замолчал. Настоящая пауза, редкая.
Потом выдохнул и тихо сказал:
— Ты не понимаешь, во что ты лезешь.
— Понимаю, — ответила я.
Я ушла на кухню, открыла заметки и написала коротко, без “правильных” слов:
Сад — заявление.
Сообщение про бабушку — было.
Листок — в кошельке.
Телефон — не оставлять на столе.
Я перечитала. Почерк в заметках был кривой от дрожи, но это были мои слова. Мой список. Моя реальность.
В комнате Вадим громко включил телевизор, будто хотел заполнить воздух шумом, чтобы не слышать меня.
Я не выключила ему звук. Не стала спорить.
Я просто закрыла телефон, сунула его в карман и почувствовала, как злость перестала быть стыдом. Она стала ремнём — не для наказания, а чтобы держать себя в форме.
Я посмотрела на дверь, за которой он сидел, и сказала очень тихо, почти для себя:
— Меня больше не получится брать “на испуг”.
Финал близко. Подпишитесь, чтобы не потерять 7 часть.
