Предыдущая часть:
Отец из-за этого так крупно поругался с мачехой, что в итоге сказал ей: отстань от Ивана или развод. Мачеха ходила и рыдала, обнимая Олю, и всё твердила: вот, доченька, подобрали нас с тобой как щенят бездомных, а потом наигрались и на улицу выкинули. И это всё на весь дом. Отец молчал, но я видел, как он мучается.
— И сам всё решил: попросился в школу-интернат в другом городе, — продолжил Иван, помешивая чай в чашке задумчиво. — Подумал: ну что я тут буду семейному счастью мешать? Отец ведь его заслужил. А мачеха всё равно не угомонится — даже если сейчас помирится, то потом она снова свою песню заведёт. И опять ссоры будут, не житьё.
— Папа удивился, чего это я в интернат надумал, но отпустил, — добавил он, откидываясь в кресле. — Так и началась моя отдельная жизнь.
Оля жила сверх меры — она же ни учиться не хотела, ни работать. А зачем ей было? Деньги и так сыпались. Потом отец с мачехой погибли. Я Оле предлагал освоить отцовский бизнес — у него три столярных мастерских по городу.
— Давай вместе вести дела, может, ещё и расширим, — вспоминал Иван, глядя в окно с сожалением. — Но нет, скучно ей.
И это только тратить не скучно. Да всё какие-то вечеринки — она их очень любит. Свою часть наследства промотала, пришла ко мне денег просить. Я предложил ей выкупить её долю в этом доме — сколько положено, заплатил. И она вроде бы начала задумываться о будущем, и я был рад, что может, учиться пойдёт или работу подыщет. Куда там — сказала, что уж ей-то с её красотой нечего думать о таких скучных вещах. Можно же найти себе богатого жениха, вон их сколько теперь.
— Она вот жениха себе нашла, — заключил Иван, разводя руками, как бы то ни было. — Думаю, что из этого что-то хорошее выйдет? Оля — типичный потребитель: брать она любит, а вот давать... Да вот, кстати, и она со своим.
Маша вздрогнула, увидев, как к дому приближается новенькая, очень узнаваемая машина — та самая, которую Серёжа не хотел делить с остывшей женой. Первым порывом было съёжиться, сжаться до размеров самой что ни на есть микроскопической точки или спрятаться где-нибудь, где её не будет видно. И почему-то было так стыдно, как будто сделала что-то ужасное, и вот-вот это обнаружится. Тогда...
— Успокойся, — подумала она, дыша глубоко. — Ничего плохого ты не сделала. Вот и нечего отсиживаться как заяц по кустам. Сиди как сидишь, всё равно разговаривать придётся — не сейчас, так потом.
А весёлая, в цветастом платье с развивающимся подолом Оля уже вбегала на крыльцо, за ней шёл медленный шагом Сергей — Маша еле сдержала усмешку, глядя на него. Серёжка то и дело поправлял галстук, бросал взгляд на наручные часы — как ему хотелось показаться эдаким состоятельным, ужасно занятым человеком, для которого каждая минута имеет денежный эквивалент со множеством нулей. Вот только получалось у него неважно: галстук поправлял так, что сразу становилось понятно — это для вида. И на часы он поглядывал поминутно не для того, чтобы узнать, который час, а просто демонстрировал себе и другим дорогой, как ему казалось, браслет. И это было заметно.
— Здравствуй, братишка! — завопила Оля и повисла на шее брата. — У нас такие новости: Серёжка со своей стервой почти развёлся! Так что через месяц приглашаем на свадьбу. Поздравляю!
— Ой, а ты, я смотрю, не один, — наконец заметила она тихо сидящую Машу, прищурившись. — Неужели наконец-то нашёл себе девушку?
— Это наша соседка, Мария, — сдержанно ответил Иван, вставая с дивана.
— А это ваша сестра Ольга, — ответила Маша, не вставая с дивана спокойно. — Ваш брат только что говорил о вас.
— А это, — она перевела взгляд на поднимающегося по ступенькам Сергея, — видимо, ваш жених.
Услышав знакомый голос, Серёжа остановился и недоверчиво пригляделся.
— Ты здесь? — вырвалось у него в шоке.
— Здравствуй, Серёжа, — поздоровалась Маша, скрестив ноги. — Мы с Рексом вот решили отдохнуть немного от города. Наверное, твоя мама уже всё тебе рассказала.
— Давай не здесь, — пробормотал он, отводя глаза в смущении. — И не при всех.
Маша злорадно улыбнулась.
— Почему? Здесь же все свои: твоя невеста, её брат, ну я тоже не чужой человек — жена как-никак, — сказала Маша с усмешкой.
Прекрасные глаза Оли сузились, превратившись в две щёлки.
— Серёжа, ты же сказал, что вы уже почти в разводе? — спросила Оля, поворачиваясь к нему и краснея от злости. — Осталось только бумаги подписать, и...
— Ну что вы, Оля, — перебила Маша, чувствуя торжество. — Неужели вы думали, что жених вас обманывает? Он правду сказал: мы действительно разводимся. И как только поделим имущество, он будет свободен.
— А делить-то там особо и нечего, верно, Серёж? — продолжила она, глядя на мужа насмешливо. — Отдашь мне половину стоимости квартиры и машины — и в добрый путь.
Оля брезгливо наморщила носик.
— Да не мелочись, Серёж, делить ещё что? — сказала она, цепляясь за его руку отчаянно. — Вот отдай ей квартиру и машину. А мы с тобой можем перебраться в Лондон, как и мечтали.
— В Лондон? — удивлённо спросила Маша, подавляя смех.
— Ну конечно! — воскликнула Оля, как само собой разумеющееся. — Я надеюсь, на лондонскую недвижимость вы не претендуете, Мария? Или вы её хотите поделить? И дом на Гаваях, и на юге Франции?
— Нет-нет, ни в коем случае, — быстро ответила Маша с иронией. — На недвижимость за границей я даже и не думала претендовать. Пусть она останется у вас.
— Мне нужно только... — начала она.
— Хватит! — взорвался Сергей, краснея от злости. — Маша, прекрати этот театр! Ты прекрасно знаешь, что никакой зарубежной недвижимости у меня...
— Что? — спросила Оля, отстраняясь от него. — Но ты же мне говорил! Ты мне даже фотографии показывал в интернете! Обещал, что медовый месяц мы поедем на Гавайи, что рожать будем в Англии...
Иван взял Машу за руку.
— Давайте прогуляемся, Мария, — предложил он, беря за руку. — Мне кажется, нашим влюблённым аферистам нужно поговорить.
— Пойдёмте, — согласилась она. — Пусть пообщаются.
Когда они вернулись, то ни Сергея, ни Оли уже не было — машины тоже нигде не наблюдалось.
— Уехали, — сказала Маша, оглядываясь вокруг.
— Уехали, — подтвердил Иван. — Простите, что я такое устроила.
— Вы ни в чём не виноваты, — отозвался он, пожимая плечами, как ни в чём не бывало. — Получилось как получилось. А если кто и виноват, то уж точно не вы.
— Наверное, вы правы, — задумчиво отозвалась Маша. — Я пойду, вам тоже отдыхать пора.
— Подождите, — Иван поймал её за руку нежно. — Маш, подождите. Я... я не хочу отдыхать от вас. Ваш домик требует ремонта, а у меня, сами видите, сколько места. Оставайтесь. Вон и Рекс с Барсиком уже подружились.
Он улыбнулся, глядя на то, как пёс и кот разлеглись рядышком на ступеньках крыльца.
— И мы подружились, — ответила Маша, глядя на него с теплотой.
И вдруг ей показалось, что эта милая картина — как начало её новой жизни, где больше не будет подлости и предательств, зато будет доверие, любовь и очень много тепла, которое залечит все раны.
Вот уже и четвёртый год, как Сергей жил с мамой в той же квартире. Оля его бросила, как только узнала, что никакой он не богач, а так — мелкий врунишка. Не огорчился — в конце концов, и сама Оля оказалась не той, за кого себя выдавала: да, красивенькая девица, но толку-то с этого? Промотала наследство, куча долгов и убитая однушка на окраине города. Он радовался, что не успел жениться на проходимке.
О том, чтобы вернуть жену, нечего было и думать, шансов кот наплакал. Маша обосновалась в деревне у Ивана — ходили слухи, что совсем недавно они сыграли свадьбу и стали родителями. Сергей же надеялся поначалу, что сможет начать новую жизнь: мама уедет обратно в свою квартиру. А он — ну что ж, он вполне завидный мужик, отличное жильё в центре, машина, хорошо оплачиваемая работа. Невесту подыскать недолго. Увы, то, что было хорошо в теории, на практике оказалось неосуществимо. С работы его уволили за серию косяков, которые до поры удавалось скрывать. Сервисного ремонта, на который негде было взять денег. Но хуже всего, Елена Васильевна наотрез отказалась возвращаться к себе. — Мне в городе жить нравится, — заявила она сыну. Да и потом я здесь уже привыкла старое дерево не пересаживают Да и Тебе что плохо с мамой я и постираю и приберусь это были пустые слова но возразить Серёжа не решился мать проводила все дни перед телевизором почти не выходила и не знала как включается стиральная машина но попробуй скажи об этом и Елена Васильевна тут же примется хвататься за сердце требовать вызвать скорую а потом всю ночь будет стонать и вздыхать и всё это будет сопровождаться горькими причитания о не Благодарном сыне который маму свою родную не любит и хочет выгнать из дома а утром она начнёт свою любимую часть выступления
— Серёженька, я не спала всю ночь. Сдай меня в дом престарелых, — говорила она, всхлипывая жалобно. — Я уже старенькая стала, немощная. Гляди, помру. Мешаю я тебе, сыночек. Пусть уж лучше буду жить в богадельне, и пусть там стариков не кормят и бьют. Но я всё равно лучше там буду жить, чем сыну единственному жизнь заедать. Вот, Серёженька, как тебе плохо-то: жена тебя бросила, связалась с кем-то и живёт припеваючи — и особняк у него, и столярки, и денег полно. И тут же твоя Машка и родила ему двойняшки. А тебя с работы выгнали, машину починить не на что. Всё это потому, что маму ты никогда не слушался. А я говорила: Машка твоя гулящая, и не будет с такой женой счастья. А теперь я же во всём виновата. Отдай меня в дом престарелых, Серёженька, не желаю так век коротать.
Сергей выслушивал эти речи рассеянно — давно разобрался, что мать просто давит на жалость, как всегда. Сергей без слов одевался и уходил. Рядом с домом запустили магазинчик, где часто сбывали пиво по скидке. Напиток был посредственный, но к нему привыкнуть недолго. Сергей устраивался после смены прямо там — он давно уже пил не для удовольствия, а чтобы забыться. Так существование становилось терпимее: материнская болтовня превращалась в фон, который проще игнорировать.
Он опускался на лавочку возле входа, откупоривал бутылку и отпивал первый раз — после этого быт казался почти приемлемым. Здешние выпивохи его признали и нередко подсаживались.
Елена Васильевна, подсматривая из окна, тяжело вздыхала и мотала головой: 'Эх, сыночек у меня — сплошное разочарование. Нужно его уломать, чтобы жильё на меня переписал, — размышляла она. — А то пропьёт всё'. Заметив её взор, он поднимал голову.
— За твое здоровье, мама! — провозглашал он и чокался бутылкой с горечью.