Дети и смерть — как говорить о том, о чём взрослые молчат

Дети и смерть — как говорить о том, о чём взрослые молчат

Сразу оговорю все клинические виньетки — собирательные образы. Имена, возраст, обстоятельства изменены или вымышлены. Любые совпадения с реальными людьми случайны.

Это не осторожность. Это уважение.

Мама привела дочку, потому что она «как будто не отреагировал». Не плакала на похоронах. Не спрашивает. Играет как обычно. «Может, она не поняла? Может, не надо травмировать?»

На первой сессии девочка строит дом из кубиков. Заселяет туда маленькие фигурки. Потом берёт одну — женщину в синем платье — и кладёт отдельно, лицом вниз.

«А она?» — спрашиваю я.

«Она не живёт».

Девочка не плакала на похоронах, потому что не могла. Вокруг плакали взрослые, и она почувствовал: здесь небезопасно разваливаться. Кто-то должен держаться. Дети часто берут на себя эту работу — неосознанно, невыносимо.

Она «играет как обычно», потому что игра — это и есть ее способ перерабатывать. Просто взрослые не умеют читать на языке игры.

Родители молчат о смерти из любви. Это важно понимать — не из жестокости, не из глупости. Из любви и из собственного ужаса.

«Ещё маленький, не поймёт».

«Пусть запомнит бабушку живой».

«Мы сказали, что она уехала».

За этим стоит: я сам не выдерживаю этот разговор. Я не знаю слов. Я боюсь ее слёз. Я боюсь своих. Я боюсь, что она спросит: «А ты тоже умрёшь?» — и я не знаю, что ответить.

Молчание — это защита. Но ребёнок остаётся один на один с чем-то огромным, чему не дали имени.

Фрейд писал: что не может быть символизировано — возвращается в симптоме.

Девочка через неделю после похорон начала плохо спать. Потом — отказываться от еды. Потом — бить младшую сестру. Мама не связала. «Она просто капризничает».

Она не капризничает. Она кричит единственным доступным способом: что-то случилось, и я не понимаю что, и мне страшно, и никто не объясняет, и я одна.

Когда смерть не названа — она становится чем-то ещё. Тенью. Тревогой без имени. Монстром под кроватью.

Как говорить

Просто. Прямо. Телесно.

«Бабушка умерла. Это значит, что её тело перестало работать. Она больше не дышит, не ест, не чувствует. Она не вернётся».

Да, так жёстко. Да, без эвфемизмов.

«Уснула навсегда» — и ребёнок боится засыпать.

«Ушла» — и ребёнок ждёт у двери.

«Теперь на небе» — и ребёнок просит полететь на самолёте.

Дети мыслят конкретно. Им нужна правда, которую можно потрогать. Тело перестало работать — это понятно. Это можно связать с мёртвым жуком на подоконнике, с засохшим цветком.

«А ты тоже умрёшь?»

Она спросит. Обязательно.

И тут нужно выдержать.

«Да. Когда-нибудь. Все живые существа умирают. Но я собираюсь жить ещё очень-очень долго. Я буду рядом, пока ты растёшь».

Не врать. Не обещать бессмертия. Но дать достаточно безопасности в настоящем.

Ребёнку не нужна гарантия вечности. Ему нужно знать: сейчас ты здесь. Сейчас я не один.

Что делает ребенок в терапии

Делает то, что не дали сделать на похоронах: прощаются. По-своему. В своём темпе.

Конечно задают вопрос: «А куда она делась? Ну, она — не тело?»

Я не знаю. Я говорю это честно.

«Никто не знает точно. Разные люди верят в разное. Кто-то думает, что есть душа и она куда-то уходит. Кто-то думает, что человек остаётся в памяти тех, кто его любил. Мне нравится представлять, что человек как одуванчик, разлетается мелкими пушинками и то что бабушка учила, прививала обязательно проявится в близких ей людях. А ты как думаешь?»

Она думала долго. Потом сказал: «Она в животе. Вот здесь». И показал на свой живот.

Там, где тепло. Где еда, которую она готовила.

Я кивнула. «Может быть, так и есть».

Горевание — это не один разговор

Это процесс. Он идёт волнами. Ребёнок может спросить одно и то же пятьдесят раз — и это нормально. Проверяет: реальность не изменилась? Она точно не вернётся?

Он может играть в смерть — хоронить игрушки, «убивать» персонажей, рисовать кладбища. Это не патология. Это работа горя. Символическая, необходимая.

Он может злиться на умершего: «Почему она меня бросила?» Это тоже нормально. Злость — часть любви.

Что я говорю родителям

«Вы не травмируете его правдой. Вы травмируете его одиночеством в неназванном».