Кухонные часы монотонно отсчитывали секунды, вторя ритмичному стуку ножа о доску. Елена Павловна шинковала капусту. Её движения были доведены до автоматизма за тридцать лет брака. На плите пускал пар огромный казан с пловом, в духовке томились пирожки с яблоками, а в гостиной гремел телевизор.
— Лена! Где мои чистые носки? Опять в этой конуре ничего не найти! — зычный голос Виктора, её мужа, перекрыл шум новостей.
Елена вздохнула, вытерла руки о передник и поспешила в спальню. Виктор, грузный мужчина с вечно недовольным лицом, стоял посреди комнаты, перерывая ящик комода.
— В левом углу, Витя. Я же вчера их туда положила, — тихо сказала она.
Он выудил скатанную пару и смерил жену пренебрежительным взглядом. Елена поправила выбившуюся прядь седеющих волос. На ней был старый растянутый свитер и удобные, но бесформенные домашние брюки. На ногах — компрессионные чулки, которые она старалась прятать под длинными юбками, но сегодня, в пылу уборки, не уследила.
— Господи, Лена, ну и вид у тебя, — хмыкнул Виктор, усаживаясь на кровать. — Клуша клушей. Ты на ноги-то свои смотрела? Синие все, в узлах. Варикоз этот твой... Тьфу. И не стыдно тебе в таком виде перед внуками завтра появляться?
— Врачи говорят, это от того, что я много времени на ногах провожу, Витя. И сумки тяжелые ношу из магазина...
— Ой, началось! — Виктор махнул рукой. — Все носят, и ничего. Просто следить за собой надо было, а не только пироги печь. Кому ты такая нужна, кроме меня? С варикозом своим, с внуками на шее... Сиди уж, «мышь» домашняя, и радуйся, что я тебя терплю.
Слова мужа привычно кольнули в самое сердце, но Елена лишь опустила глаза. Она привыкла быть тенью. Привыкла к тому, что её ценность измеряется чистотой полов и наваристостью борща. В свои пятьдесят пять она чувствовала себя глубокой старухой, чья жизнь подошла к финальному титру.
Вечером того же дня, когда Виктор уже храпел в кресле, Елена вышла на лестничную площадку, чтобы вынести мусор. Дверь соседней квартиры, которая пустовала почти год, была распахнута. Оттуда доносился запах старой бумаги, воска и дорогого табака.
Возле входа стояли стопки книг — сотни томов в кожаных переплетах, с золотым тиснением. Елена невольно замедлила шаг. Она всегда любила читать, но в последние годы единственным её чтивом были рецепты и инструкции к детским смесям.
— Осторожнее, мадам, не споткнитесь об «Историю цивилизаций», — раздался мягкий, глубокий голос.
Из квартиры вышел мужчина. Он был примерно её возраста, а может, чуть старше. Высокий, подтянутый, в вельветовом пиджаке с заплатами на локтях. Очки в тонкой оправе придавали его лицу выражение сосредоточенной доброты.
— Простите, я просто засмотрелась... Какая у вас чудесная библиотека, — прошептала Елена, краснея.
— Александр Аркадьевич, — представился сосед, слегка поклонившись. — Профессор кафедры античной литературы. Переезжаю вот, расширяю пространство для своих «друзей».
В этот момент из их квартиры вышел Виктор. Он потирал заспанные глаза и, увидев соседа, громко хохотнул.
— О, Лена, гляди! У нас теперь в подъезде свой «очкарик» завелся. Библиотеку притащил. Слышь, командир, ты бы лучше телевизор нормальный купил, а то макулатурой весь коридор завалил.
Александр Аркадьевич ничуть не смутился. Он посмотрел на Виктора с вежливым любопытством, а затем снова перевел взгляд на Елену. Его взгляд задержался на её лице дольше, чем она привыкла. В этом взгляде не было жалости или пренебрежения. Только искренний интерес.
— Книги — это не макулатура, сударь. Это память мира, — спокойно ответил профессор. — А ваша супруга, кажется, знает в них толк.
— Моя-то? — Виктор снова заржал, похлопав себя по животу. — Она только в ценниках на говядину толк знает. Пошли в дом, Лена. Хватит с профессорами лясы точить, завтра у малого день рождения, дел невпроворот.
Елена бросила на соседа извиняющийся взгляд и поспешила за мужем. Но, закрывая дверь, она еще долго слышала в голове этот бархатный голос: «Книги — это память мира».
Ночью ей не спалось. Она смотрела в потолок и думала о том, что завтра ей снова нужно быть «клушей». Но почему-то в глубине души, где-то за слоями обид и усталости, шевельнулось забытое чувство. Словно кто-то коснулся пыльной струны старой скрипки.
На следующий день Елене предстоял грандиозный поход за продуктами. Празднование семилетия внука Артемки должно было пройти в их доме. Виктор пригласил своих друзей, дочь с зятем должны были привезти детей. Список покупок был бесконечным.
Она тащила две огромные сетки, пальцы немели от тяжести, а в икрах пульсировала знакомая тупая боль. У самого подъезда одна из ручек не выдержала и порвалась. Апельсины ярко-оранжевыми мячиками рассыпались по грязному асфальту.
Елена опустилась на колени, пытаясь собрать их, и почувствовала, как к горлу подступают слезы. От усталости, от одиночества, от того, что муж даже не подумал встретить её с работы.
— Позвольте, я помогу.
Рядом опустился Александр Аркадьевич. Он быстро собрал фрукты в свой стильный кожаный портфель.
— Не нужно, я сама, я привыкла... — лепетала Елена, пытаясь встать.
— Человек не должен привыкать к тяжестям, Елена Павловна, — он мягко взял её под локоть и помог подняться.
Его рука была теплой и надежной. Профессор забрал у неё оставшуюся сумку, не слушая возражений.
— Вы живете так, будто несете на плечах весь атлантский свод, — сказал он, когда они зашли в лифт. — У вас глаза женщины, которая когда-то очень любила поэзию. Я прав?
Елена замерла. Она вспомнила, как в юности писала стихи. Как мечтала о путешествиях.
— Это было в другой жизни, Александр Аркадьевич. Сейчас я просто бабушка. С варикозом и кучей хлопот.
— Варикоз — это лишь шрамы, полученные в битвах за благополучие близких, — серьезно произнес он. — А ваши морщинки... Знаете, в Греции верили, что это следы от поцелуев бога радости. Они у вас лучатся, когда вы смущаетесь.
Лифт звякнул. Елена вышла на площадку, чувствуя, как горят её щеки. Впервые за многие годы кто-то увидел в ней не «кухонный комбайн», а женщину.
— Спасибо... — прошептала она.
— До завтра, Елена Павловна. Уверен, праздник будет чудесным. И... — он на секунду замялся. — Помните: вы не «нужна кому-то», вы ценны сами по себе.
Она вошла в квартиру, где Виктор уже требовал обед, но слова профессора остались с ней, как тайный оберег, спрятанный в кармане передника.
Субботнее утро началось для Елены Павловны в пять часов. Пока дом спал, она уже месила тесто для именинного пирога. Кухня наполнилась запахом дрожжей, ванили и корицы. Обычно этот ритуал приносил ей успокоение, но сегодня мысли постоянно ускользали к вчерашнему разговору в лифте. «Ценны сами по себе». Эти слова казались ей иностранными, труднопроизносимыми, как древнее заклинание.
Виктор выплыл из спальни ближе к десяти, почесывая живот под растянутой майкой.
— Ну что, «мышь», всё готово? Гости будут к пяти. Ты смотри, не опозорь меня перед Семёнычем, он любит, чтобы закуски было много. И это… надень что-нибудь приличное, а то опять выйдешь в этом халате в цветочек, как заправская доярка.
— Я купила новое платье, Витя. Синее, — тихо ответила Елена, не отрываясь от плиты.
— Синее? Ну-ну. Лишь бы влезла, — он хохотнул и потянулся к тарелке с только что испеченными сырниками. — Слушай, я там в коридоре опять этого твоего «очкарика» встретил. Стоит, в очках своих копается. Спросил его, не мешают ли ему наши гости орать. Знаешь, что ответил? «Музыка детского смеха — лучшая симфония». Больной какой-то. Ты с ним поменьше болтай, а то еще решит, что мы такие же чокнутые.
Елена ничего не ответила. Ей вдруг стало невыносимо обидно за Александра Аркадьевича, хотя она видела его всего пару раз.
Ближе к полудню, когда пирог уже остывал, а салат «Оливье» стоял в холодильнике огромным тазом, в дверь позвонили. Елена вытерла руки и пошла открывать, думая, что это курьер с шариками. На пороге стоял профессор. В руках он держал небольшую, изящно упакованную коробочку и букет белых хризантем.
— Добрый день, Елена Павловна. Простите моё вторжение, — он вежливо приподнял невидимую шляпу. — Услышал, что у вашего внука сегодня торжество. Позвольте передать скромный подарок. Это издание «Острова сокровищ» 1954 года, с прекрасными гравюрами. Думаю, юному джентльмену будет интересно.
Елена растерялась. Она приняла подарок, чувствуя, как под пальцами шуршит плотная бумага.
— Что вы, Александр Аркадьевич, это слишком дорого… Заходите, пожалуйста, хоть чаю выпьете. У меня как раз пирожки с яблоками поспели.
Профессор на мгновение замялся, но, заглянув в её лучистые, полные смущения глаза, переступил порог.
— От чая с вашими пирожками, аромат которых доносится даже до моей библиотеки, отказаться выше моих сил.
Они прошли на кухню. В тесном пространстве, заставленном кастрюлями, Александр Аркадьевич казался инородным телом, но он устроился на табурете с такой грацией, будто сидел на приеме у королевы. Виктор в это время ушел в магазин за «горючим» для друзей, и в квартире стояла редкая тишина.
— У вас удивительный дом, Елена Павловна, — сказал он, принимая чашку чая. — Здесь пахнет уютом. Но почему в этом уюте так мало места для вас самой?
Елена замерла с чайником в руках.
— О чем вы?
— Я вижу ваши книги на полке в коридоре. Блок, Ахматова… Они задвинуты в самый дальний угол, за кулинарные журналы. А на полях — ваши пометки. Тонкие, точные. Вы ведь не просто читаете, вы чувствуете ткань слова.
Елена опустилась на стул напротив. Сердце застучало быстрее. Никто и никогда не замечал её пометок. Виктор вообще считал, что книги нужны только для того, чтобы подкладывать их под ножку шатающегося стола.
— Я когда-то хотела поступить на филфак, — призналась она, сама удивляясь своей откровенности. — Но родители сказали, что нужна «земная» профессия. Пошла в бухгалтеры. Потом замуж, дети, девяностые… Как-то не до Ахматовой стало.
— Никогда не поздно вернуться к себе, — Александр Аркадьевич накрыл её руку своей. Кожа у него была сухая и теплая. — Вы говорите о «земном», но в ваших глазах — небо. Не позволяйте быту стереть в вас ту девочку, которая любила Блока.
В этот момент в замке повернулся ключ. Громко хлопнула дверь, и в коридоре раздался голос Виктора:
— Лена! Я взял пять ящиков, тащи тележку!
Профессор плавно поднялся.
— Мне пора. Спасибо за чай, он был превосходен. И за разговор — он был еще лучше.
Когда Виктор ввалился на кухню с тяжелыми сумками, Александр Аркадьевич уже выходил. Муж проводил его подозрительным взглядом.
— Это что еще за визиты вежливости? Чего ему надо было?
— Книгу Артемке принес в подарок, — Елена старалась говорить ровно, пряча хризантемы в вазу за хлебницей.
— Книгу? Кому она сдалась, пацану приставка нужна! — Виктор швырнул ключи на стол. — Ишь, повадился. Ты смотри у меня, «мышь», нечего с этими интеллигентишками лясы точить. Он небось и гвоздя забить не умеет, только страницы листает. А цветы откуда?
— Из сада… — соврала Елена, впервые в жизни не моргнув глазом. — Соседка дала.
Весь остаток дня Елена работала как заведенная, но слова профессора — «в ваших глазах небо» — крутились в голове, как заезженная пластинка. Она поймала себя на том, что, проходя мимо зеркала, не отвернулась привычно, а остановилась.
Она увидела женщину. Да, уставшую. Да, с сеточкой морщин вокруг глаз. Но если присмотреться… если расправить плечи…
Елена достала спрятанное синее платье. Оно было цвета глубоких сумерек, из плотного шелка. Она надела его, и ткань холодно скользнула по коже. Варикоз? Да, вены на ногах напоминали рельефную карту прожитой жизни. Но когда она надела плотные матовые колготки и туфли на небольшом каблуке, ноги показались ей вполне стройными.
Она распустила волосы, которые обычно стягивала в тугой «гулькин хвост». Седина серебрилась в свете лампы, как иней. Елена нанесла немного помады — подарок дочери, который пылился в косметичке три года.
Когда она вышла в гостиную, Виктор, разливавший водку по графинам, замер.
— Ты это куда так вырядилась? Свадьба, что ли?
— У моего внука день рождения, Витя. Я хочу выглядеть празднично.
— Празднично… — проворчал он, пряча невольное удивление. — Платье-то обтянуло всё, как на барабане. Ладно, сойдет. Давай тащи горячее, гости уже на подходе.
Приехали дети. Дочь Наташа, увидев мать, ахнула:
— Мама, ты какая-то другая сегодня! Светишься прямо.
— Просто выспалась, — улыбнулась Елена, обнимая внуков.
Артемка сразу заприметил подарок профессора. Пока другие дарили пластиковых роботов и стреляющие автоматы, мальчик завороженно открыл «Остров сокровищ». Гравюры с пиратами и таинственными картами захватили его воображение мгновенно.
— Бабушка, смотри, как по-настоящему! — кричал он. — Тут даже запах у страниц особенный!
Виктор только кривился:
— Дурь какая. Артем, брось ты этот мусор, иди посмотри, какую я тебе железную дорогу купил! Дорогущая!
Но внук лишь отмахнулся, утащив книгу в угол дивана.
Праздник набирал обороты. Друзья Виктора — грузные, шумные мужчины — громко хохотали, хлопали друг друга по плечам и требовали еще водки. Елена едва успевала менять тарелки и подносить новые закуски. Виктор в центре стола травил бородатые анекдоты, время от времени выкрикивая:
— Лена, соли мало! Лена, хлеба принеси!
Она подчинялась, но внутри росло странное чувство отчужденности. Она смотрела на мужа и видела чужого человека — грубого, ограниченного, не желающего видеть в ней личность.
В разгар веселья в дверь снова позвонили. Елена пошла открывать, ожидая кого-то из опоздавших родственников.
На пороге стоял Александр Аркадьевич. Но теперь он был не в рабочем пиджаке, а в белоснежной рубашке с идеально повязанным шейным платком.
— Елена Павловна, я забыл отдать вам приложение к книге — карту сокровищ, которую я сам нарисовал для Артемия. Надеюсь, я не сильно помешал?
В этот момент из гостиной вывалился Виктор с рюмкой в руке.
— А, снова ты! Слышь, профессор, заходи, раз пришел. Хватит в дверях тереться. Выпьешь с нами, или тебе «статус» не позволяет?
Александр Аркадьевич посмотрел на Виктора, затем на Елену. В его взгляде промелькнуло сочувствие.
— Благодарю за приглашение. Пожалуй, я составлю вам компанию на несколько минут. У меня есть тост, который я бы хотел произнести.
Виктор довольно ухмыльнулся, подмигнув приятелям:
— Ну давай, «очкарик», послушаем твою заумь.
Никто из них не догадывался, что этот вечер станет точкой невозврата. Елена стояла в дверях кухни, прижимая руки к груди, и чувствовала: сейчас что-то изменится. Навсегда.
Гостиная была наполнена тяжелым духом хмельного веселья и табачного дыма, который Виктор, несмотря на протесты дочери, позволял себе выпускать прямо в форточку. За столом сидели его друзья — Семёныч и прораб Петрович, — которые уже успели изрядно «заправиться» и теперь громко спорили о курсе валют и качестве китайских запчастей.
Александр Аркадьевич прошел в комнату с такой невозмутимостью, будто он входил в аудиторию Сорбонны, а не в типовую квартиру, пропахшую холодцом. Он вежливо поздоровался с Наташей, погладил по плечу Артемку, который всё еще не выпускал книгу из рук, и остановился у края стола.
— Ну, профессор, присаживайся! — Виктор кивнул на свободный стул, на который Елена обычно присаживалась лишь на минуту, чтобы тут же вскочить за чистыми вилками. — Наливай ему, Семёныч. Пусть хлебнет жизни, а то от своей пыли книжной небось совсем усох.
Александр Аркадьевич прикрыл рюмку ладонью.
— Благодарю, я предпочитаю ясность ума. Но я обещал тост. Если позволите.
Виктор хохотнул, подмигнув друзьям:
— О, щас будет лекция! Тишина на задних рядах! Слышь, «мышь», иди сюда, послушай, как умные люди изъясняются, а то всё у плиты да у плиты.
Елена Павловна замерла у дверного проема. Она всё еще была в том синем платье, и в полумраке коридора оно казалось почти черным. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, оно мешает ей дышать.
Профессор взял в руки стакан с соком, поднял его и обвел взглядом присутствующих. Его взор задержался на Елене. В этом взгляде была такая концентрация нежности и уважения, что она невольно выпрямила спину.
— Знаете, — начал Александр Аркадьевич, и его голос, глубокий и бархатистый, мгновенно заставил стихнуть даже Петровича. — В древнегреческом языке есть слово «charis». Оно означает одновременно и изящество, и доброту, и благодарность. Обычно этим словом описывали богинь, которые приносили в мир свет.
Виктор фыркнул, но промолчал.
— Сегодня я пришел поздравить Артемия, — продолжал профессор, — но глядя на этот дом, я понял, что главный подарок здесь — не книга и не игрушки. Главный дар этого дома — женщина, которая его создала. Я смотрю на Елену Павловну и вижу не просто хозяйку. Я вижу душу, которая умеет любить вопреки всему.
Он сделал паузу, и в комнате воцарилась звенящая тишина. Даже дети перестали возиться с игрушками.
— Часто те, кто находится рядом с истинным сокровищем, привыкают к его сиянию и перестают его замечать, — голос Александра Аркадьевича стал чуть жестче, и он на секунду взглянул прямо в глаза Виктору. — Они видят усталость там, где нужно видеть самопожертвование. Они видят морщинки там, где запечатлена мудрость и терпение. Они позволяют себе называть «тенью» ту, что на самом деле является солнцем этой семьи. Елена Павловна, ваш варикоз — это не повод для насмешек. Это следы вашего бесконечного пути ради других. И если кто-то не видит благородства в ваших руках, пахнущих хлебом, значит, этот человек просто слеп.
Виктор багровел на глазах. Его пальцы судорожно сжали вилку.
— Слышь, ты… ты на что намекаешь, очкарик? Ты мою жену тут расписываешь, как в музее. Остынь, она бабка уже, внуков нянчит. Какое еще «солнце»?
Профессор даже не повернул головы в сторону Виктора. Он продолжал смотреть на Елену.
— Мой тост — за Вас, Елена Павловна. За Вашу начитанность, которую Вы прячете, как драгоценный жемчуг. За Ваши мысли, которые глубже, чем все эти разговоры за столом. За Вашу красоту — зрелую, настоящую, которую не сотрет время. Будьте счастливы не только ради других, но и ради себя.
Он слегка пригубил сок и поставил стакан на стол.
— Прошу прощения, мне пора возвращаться к своим делам. Артемий, карта сокровищ внутри книги. Ищи внимательно, там спрятан секрет.
Александр Аркадьевич кивнул Наташе, которая смотрела на него с нескрываемым восхищением, и направился к выходу.
— Стоять! — Виктор вскочил, опрокинув стул. — Ты че тут устроил? Пришел в мой дом, оскорбил меня перед друзьями…
— Я ни слова не сказал о вас, Виктор, — спокойно ответил профессор, остановившись в дверях. — Я говорил только о Елене Павловне. Если мои слова об уважении и любви кажутся вам оскорблением — это повод задуматься, не так ли?
Дверь за ним тихо закрылась.
В гостиной повисла тяжелая, душная пауза. Семёныч кашлянул и потянулся за бутылкой. Петрович вдруг внимательно начал рассматривать свои ногти.
Виктор обернулся к жене. Его лицо дрожало от злости и странного, непонятного ему самому чувства уязвимости.
— Ну что, довольна? — прошипел он. — Нашла себе защитника? «Солнце» она, глядите-ка! Лена, ты че стоишь как истукан? Посуду убирай, гости сидят с пустыми тарелками!
Елена Павловна смотрела на мужа. Впервые за тридцать лет она видела его не как грозного хозяина жизни, а как маленького, запутавшегося в своей грубости человека. Его крики больше не пугали её. Они казались… нелепыми. Будто кто-то пытался заглушить классическую музыку лаем дворового пса.
— Мама, — тихо позвала Наташа, подходя к ней. — Он прав. Тот мужчина… он прав во всем. Почему ты никогда не говорила, что так любишь книги? Почему ты всегда на заднем плане?
— Потому что так было удобнее твоему отцу, — ответила Елена. Голос её был на удивление твердым. — И мне казалось, что это и есть любовь.
— Любовь — это когда тебя носят на руках, даже если ты устала, — вставил Артемка, не отрываясь от карты, которую нашел в книге. — Тут в записке написано: «Самое большое сокровище — это сердце, которое умеет слышать». Бабуль, это про тебя?
Виктор взорвался:
— Хватит! Распустили сопли! Лена, я сказал — на кухню! Живо!
Елена медленно развязала завязки нарядного фартука, который надела поверх синего платья, чтобы не испачкаться. Она аккуратно сложила его и положила на спинку стула, где сидел Виктор.
— Нет, Витя. Сегодня посуду мыть будешь ты. И гости твои тебе помогут.
— Что?! — Виктор опешил. — Ты что, белены объелась?
— Я просто вспомнила, что я «ценна сама по себе», — процитировала она, и на её губах появилась легкая, почти неуловимая улыбка. — Я пойду прогуляюсь. Мне нужно подышать воздухом. Наташенька, присмотри за детьми.
— Конечно, мам. Иди.
Елена вышла в прихожую. Она надела свое весеннее пальто, повязала на шею легкий шарф. Выходя из квартиры, она услышала, как Виктор что-то кричит ей вслед, как звенят тарелки, но это уже не имело значения.
Она вышла на лестничную площадку. Дверь соседней квартиры была приоткрыта. Оттуда лилась тихая скрипичная музыка. Елена помедлила секунду и постучала.
Александр Аркадьевич открыл почти мгновенно. Он уже снял пиджак и остался в жилетке. Увидев её, он не удивился.
— Я как раз заварил свежий чай с бергамотом, — сказал он, отступая в сторону и приглашая её войти. — И нашел то самое издание Блока, о котором мы говорили. Хотите посмотреть?
Елена переступила порог. В его квартире было тепло, тихо и пахло знаниями. Здесь не было криков, не было запаха перегара и вечного недовольства.
— Знаете, Александр Аркадьевич, — сказала она, глядя на бесконечные ряды книг. — Я ведь действительно забыла, как это — когда тебя видят.
— Главное, что вы сами себя увидели, Елена Павловна. А остальное… Остальное мы прочитаем вместе.
В эту ночь Елена Павловна впервые за много лет не вернулась домой до полуночи. Она сидела в глубоком кожаном кресле, пила чай из тонкого фарфора и слушала, как профессор читает ей вслух «Незнакомку». И в каждом слове ей слышалось начало новой, совершенно другой жизни.
Утро после дня рождения внука выдалось странно тихим. В квартире Виктора и Елены стояла гулкая, неестественная пустота. Виктор проснулся поздно, с тяжелой головой и скверным настроением. Он ожидал увидеть привычную картину: гремящие на кухне кастрюли, запах жареного лука и суетливую фигуру жены в старом халате.
Но на кухне было холодно. На столе сиротливо громоздилась гора немытой посуды — немые свидетели вчерашнего пиршества. В центре стола, прямо на его любимом месте, лежал аккуратно сложенный фартук и записка, написанная каллиграфическим почерком: «Завтрак в холодильнике. Мне нужно время для себя».
— Время для себя? — прорычал Виктор, сминая бумажку. — Ишь, фифа какая нашлась! Профессор ей мозги запудрил!
Он выскочил в коридор, намереваясь закатить скандал, но наткнулся на Наташу. Дочь уже была одета и собирала детей.
— Папа, не ори, — холодно сказала она. — Мама ушла в парк. Одна. И знаешь что? Я впервые видела, как она улыбается не из вежливости, а просто так. Тебе бы лучше посуду помыть, а то Семёныч твой вчера даже окурок в тарелке оставил.
— Ты мать не защищай! — Виктор покраснел. — Кому она нужна, кроме меня? Старая, больная... Кто её на руках носить будет? Этот очкарик? Да он через неделю взвоет от её нытья про ноги!
— Она не ныла, папа. Она терпела. А он увидел её настоящую.
Виктор хлопнул дверью и сел на диван. В голове набатом стучала фраза соседа: «Вы просто слеп».
Тем временем в городском парке, среди золотеющих кленов, Елена Павловна медленно шла по аллее. На ней были удобные кроссовки — покупка, которую Виктор всегда высмеивал, называя «молодежной дурью». Но сегодня ей было всё равно. Рядом шел Александр Аркадьевич. Он не спешил, подстраиваясь под её шаг, и периодически предлагал руку, когда дорожка становилась неровной.
— Вы кажетесь сегодня другой, Елена Павловна. Будто сбросили кокон, — заметил он.
— Я чувствую себя так, будто вышла из долгого наркоза, — призналась она. — Тридцать лет я думала, что мой мир ограничен четырьмя стенами и кастрюлей борща. Что мои вены на ногах — это клеймо, а не история моей жизни.
— В античности атланты держали небо, — профессор остановился и посмотрел ей в глаза. — Но даже атлантам иногда нужно было сойти с пьедестала и просто посмотреть на звезды.
Они присели на скамейку. Александр Аркадьевич достал из кармана небольшую коробочку.
— Я знаю, что это может показаться поспешным. Но жизнь слишком коротка для долгих предисловий, особенно когда встречаешь родную душу. Через месяц я уезжаю в небольшую экспедицию по Греции — буду работать в архивах монастырей. Я бы очень хотел, чтобы вы поехали со мной. Не как кухарка или ассистент, а как мой соавтор. И как женщина, которой я хочу показывать закаты над Эгейским морем.
Елена замерла. Предложение казалось безумием. Она — и Греция? Она — и архивы?
— Но как же… внуки? Витя? Он ведь пропадет без меня.
— Внуки вырастут и будут гордиться бабушкой, которая решилась на мечту. А Виктор… — Александр Аркадьевич грустно улыбнулся. — Виктор должен научиться быть человеком самостоятельно. Вы не костыль, Елена. Вы — крыло.
Решающая сцена разыгралась вечером. Елена вернулась домой, когда в гостиной собралась вся семья. Виктор сидел во главе стола, пытаясь изображать хозяина положения, но вид у него был жалкий. Он так и не помыл посуду, лишь сдвинул грязные тарелки в сторону.
— Ну что, нагулялась? — начал он, едва она вошла. — Давай, подавай ужин. Гости проголодались. Артемка, скажи бабушке, что мы ждем.
Артемка, сидевший на ковре с книгой профессора, поднял голову:
— Деда, бабушка не официант. Она мне карту сокровищ помогает расшифровывать.
Елена прошла в центр комнаты. Она не стала снимать пальто.
— Ужина не будет, Витя. По крайней мере, от меня.
В комнате наступила тишина.
— Ты что это… — Виктор поперхнулся. — Опять свои штучки?
— Я ухожу, — просто сказала она. — Александр Аркадьевич пригласил меня в поездку. В Грецию. И я согласилась.
Виктор вскочил, опрокинув стакан с водой.
— В Грецию?! С этим книжным червем? Да ты на зеркало посмотри! Кому ты там нужна со своими узлами на ногах? Ты же опозоришься на пляже! Он поматросит тебя и бросит, как только ему надоест твоя диетическая каша!
В этот момент в открытую дверь (она забыла её запереть) вошел профессор. Он нес в руках дорожный несессер, который Елена оставила у него утром для починки замка.
— Она нужна мне, Виктор, — спокойно сказал Александр Аркадьевич, становясь рядом с Еленой. — Со всеми её морщинками, которые я считаю картой её доброты. С её варикозом, который для меня — символ её силы. И с её душой, которую вы так и не удосужились изучить за тридцать лет.
Он повернулся к Елене и, на глазах у изумленного Виктора, у детей и друзей, опустился на одно колено. Нет, это не было предложением руки и сердца в классическом смысле. Он просто взял её руку, натруженную и покрасневшую от вечной работы, и прижал её к своим губам.
— Вы достойны того, чтобы вас носили на руках не за то, что вы делаете, а за то, кто вы есть, — прошептал он.
Виктор стоял в углу, внезапно став маленьким и серым. Его друзья, Семёныч и Петрович, которые всегда поддерживали его насмешки, теперь молчали, глядя на профессора с каким-то странным, почтительным испугом. Они вдруг поняли, что «очкарик» обладает силой, которой нет у них — силой видеть человека.
— Мама, я помогу тебе собрать вещи, — Наташа подошла к Елене и обняла её. — Иди. Лети. Мы справимся.
Через час чемодан был собран. Елена Павловна стояла на пороге. Она в последний раз обвела взглядом квартиру, которая была её крепостью и тюрьмой одновременно.
— Прощай, Витя, — сказала она. — Научись хотя бы включать стиральную машину. Это не так сложно, как любить человека.
Она вышла на лестничную площадку, где её ждал Александр Аркадьевич. Он подхватил её тяжелый чемодан так легко, будто это была пачка бумаги.
— Готовы к приключениям, Елена? — спросил он, нажимая кнопку лифта.
— Готова, — ответила она, и в зеркале лифта увидела свое отражение. На неё смотрела женщина с сияющими глазами, у которой впереди было целое море — синее, как её любимое платье.
Спустя три месяца на адрес Наташи пришла открытка. На ней был запечатлен белоснежный городок на скалах Санторини. На обороте, знакомым почерком, было написано:
«Наташенька, здесь небо сливается с морем. Мы много ходим пешком, и, представляешь, мои ноги почти не болят. Наверное, потому, что меня ведут за руку. Александр говорит, что я его главная находка в этом путешествии. Берегите себя. Ваша мама».
А в старой квартире Виктор сидел на кухне перед пустой тарелкой. В доме было чисто — Наташа приходила убираться, — но здесь больше не пахло пирогами. Здесь пахло тишиной, в которой отчетливо слышалось тиканье часов, отсчитывающих время, которое он так глупо растратил на грубость.
