Если вы росли или просто жили в эпоху, когда телевизор был центром дома, а кинопоказы по нему — событием недели, то вы прекрасно знаете это чувство. Черно-белый или уже цветной экран мерцает, идут титры, и вдруг среди знакомых фамилий мелькает одна — Крамаров. И что-то внутри щелкает: все, можно расслабиться, хороший вечер гарантирован. Сразу появляется предвкушение, легкая улыбка. Еще не началось действие, а ты уже почти уверен — сейчас будет смешно. Смешно по-доброму, по-умному, так, что через тридцать лет будешь цитировать фразы, даже не задумываясь, откуда они взялись. Откуда же взялась эта почти магическая формула — Крамаров в титрах равно успех картины? Какие нити сплелись, чтобы этот человек, с непростой-то судьбой, стал живым талисманом советской комедии? Давайте разбираться не торопясь.
Все начиналось, как и положено настоящей драме, вовсе не со смеха. Представьте Москву тридцатых годов. Мальчик из вполне благополучной интеллигентной семьи: отец — известный адвокат, мать — домохозяйка, уютная квартира на Раушской набережной. Казалось бы, какие перспективы. Но времена были такие, что перспективы в одночасье рушились. Отца, Виктора Савельевича, арестовали в 1938 году. Он, как и великий адвокат Плевако, в которого, говорят, верил, пытался защищать людей, становившихся мишенями в сфабрикованных делах, искал смягчающие обстоятельства. За это сам попал в жернова, получив восемь лет лагерей. Мать, чтобы выжить и как-то работать, вынуждена была оформить развод — клеймо «жены врага народа» было смертным приговором для карьеры. Отец ненадолго вернулся в 1946-м, но был арестован снова и отправлен в ссылку в Туруханск, где вскоре трагически погиб. А в шестнадцать лет Савелий потерял и мать, умершую от рака. Остался круглым сиротой на попечении дяди. Учился он неважно, единственной отдушиной был местный кинотеатр — тот самый волшебный мир, где царил вечный праздник. Мечтал стать актером. Но первая же попытка поступить в театральный закончилась жестоким провалом. «У вас для актера неподходящая внешность», — заявили ему. И ведь в чем-то экзаменаторы были правы. Косоглазие, низкий рост, не та, как тогда считалось, фактура для героя. Но как же они ошиблись в главном!
Чтобы просто получить высшее образование, юноше с такой анкетой пришлось идти окольными путями. Он поступил в Московский лесотехнический институт на факультет озеленения, где не было особого конкурса и строгой мандатной комиссии. Окончил его в 1958 году и даже какое-то время работал по специальности, в Сокольниках. Казалось, судьба предрешена: озеленитель, работа с деревьями, тихая жизнь. Но мечта не умирала. Он разослал свои фотографии по всем киностудиям страны — отчаянный, почти безумный шаг. И о чудо — получил ответ. Так в 1959 году он попал в короткометражку «Ребята с нашего двора», сыграв хулигана Ваську Ржавого. Это был дебют. Настоящий же прорыв, первая всенародная любовь пришли к нему через несколько лет, в 1966-м, с ролью суеверного бандита Илюхи Верехова в «Неуловимых мстителях». Помните эту сцену у костра? «А вдоль дороги мертвые с косами стоят… И — тишина!». Фраза, произнесенная с неповторимой интонацией тревожного шепота, вмиг разлетелась по стране. Это было уже не просто попадание в образ, это было рождение новой единицы культурного кода. После этого на Крамарова посыпались предложения. Режиссеры стали понимать простую вещь: его появление в кадре, даже в крошечном эпизоде, — это уже готовый «хит». Почему? Вот тут и начинается самое интересное.
Первая причина — абсолютная и мгновенная узнаваемость. Его лицо было брендом. Широкая, до ушей, улыбка, тот самый знаменитый «косящий» взгляд (от природного утолщения века, а не настоящего косоглазия), живая, гиперподвижная мимика. Зрителю не нужно было вникать: увидел Крамарова — настроился на комедию. Но что важно: его герои никогда не были откровенными злодеями или уж совсем отпетыми дураками. Это были «обаятельные негодяи» и «добрые простаки». Возьмем Косого из «Джентльменов удачи». Вор-рецидивист, да. Но какой же он милый в своей наивной вере, что из обрубка вырастет дерево! Или дьяк Феофана из «Ивана Васильевича» — трусоватый, суетливый, но не злобный. Эти персонажи были безобидны в своей глупости, и зритель смеялся над ними не со зла, а с теплотой, как над знакомым чудаком. Он играл людей из толпы, и каждый в этой толпе находил что-то родственное.
Вторая причина — феноменальный дар превращать эпизод в шедевр. Крамарова справедливо называли «королем эпизода». Ему редко доверяли главные роли, но он владел магией концентрированного действия. За пару минут экранного времени он умудрялся создать законченный, объемный характер и выдать цитату на века. Многие из этих цитат были плодом его импровизации. «Кто ж его посадит? Он же памятник!», «Вон мужик в пиджаке! А вон оно — дерево!», «Икра черная, красная… Заморская икра, баклажанная!». Он был гением детали: интонации, взгляда, жеста. Режиссеры давали ему свободу, потому что знали — Крамаров найдет ту самую, единственную краску, которая сделает сцену бриллиантом. Его смех был заразителен не сам по себе, а потому что отражал абсурдность ситуаций, в которые попадал его герой. Он был живым усилителем комического эффекта любой картины.
А третья причина, самая, пожалуй, парадоксальная, — это контраст между экранным образом и личностью самого актера. На экране — дурашливая улыбка, разухабистая пластика, образ простака. В жизни Савелий Крамаров был человеком серьезным, замкнутым, даже несколько отстраненным. Коллеги вспоминали его как некурящего, непьющего, фанатично следившего за здоровьем человека, увлеченного йогой и правильным питанием — он приходил на съемки со своими судочками с едой. Он был начитан, дисциплинирован, всегда идеально знал текст. И в этом диссонансе, возможно, и крылся секрет глубины его комических персонажей. За их внешней нелепостью и суетой иногда проскальзывала какая-то человеческая, почти философская грусть одиночества. Он не просто изображал глупость, он исследовал ее, делая это с такой любовью к своему персонажу, что это чувствовалось в каждой клеточке.
На пике славы в СССР с ним произошла метаморфоза, которая и привела к самому резкому повороту в судьбе. Будучи евреем по национальности, он глубоко проникся иудейской верой, стал посещать синагогу, соблюдать кашрут. Его увлечение йогой, экзотической для Союза практикой, и отказы работать по субботам (из-за чего он, кстати, упустил роль Петрухи в «Белом солнце пустыни») стали вызывать настороженность у властей. Ситуацию усугубила эмиграция его дяди в Израиль. Предложения сниматься стали резко сокращаться, а потом и вовсе сошли на нет. Популярнейший актер оказался в профессиональной блокаде.
Тогда, в 1981 году, он пошел на отчаянный шаг. Вместе с приятелем он написал письмо президенту США Рональду Рейгану. Оно так и называлось — «Как артист артисту». «Я не умираю с голоду, но не одним хлебом жив человек. …помогите мне обрести в вашей великой стране возможность работать по специальности…», — писал он. Письмо зачитали в эфире «Голоса Америки», и вскоре Крамарова, к ужасу советского кинематографического начальства, выпустили. Уезжая, он создал для чиновников огромную проблему: по правилам все фильмы с эмигрантом должны были изъять из проката. Но картин с Крамаровым было так много, включая главные хиты, что это означало бы культурную катастрофу. Пришлось пойти на компромисс: фильмы оставили, а его имя из титров и справочников убрали.
Американская глава жизни актера — история одновременно об успехе и ностальгии. Его, конечно, не встретили в Голливуде как суперзвезду. Но благодаря упорству он вступил в Гильдию киноактеров США, что для эмигранта было огромной удачей. Он снялся в нескольких известных фильмах: «Москва на Гудзоне» с Робином Уильямсом (там его и окрестили «советским Джерри Льюисом»), «Красная жара» со Шварценеггером, «2010: год вступления в контакт», где он, кстати, настаивал, чтобы его советский космонавт не был шаржем, а выглядел достойно. Он купил дом в Сан-Франциско на берегу океана. Материально устроился хорошо. Но в интервью он признавался, что главное — ощущение своей творческой востребованности, того самого «своего» зрителя, — осталось там, в Союзе.
В 1992 году он приехал в Россию как почетный гость «Кинотавра». Встретили его овациями. Очевидцы говорят, что он плакал. Он сыграл еще в одной комедии, «Русский бизнес», и, говорят, подумывал о возвращении. Но судьба распорядилась иначе. Человек, фанатично следивший за здоровьем и мечтавший дожить до 120 лет, умер от рака в 1995 году в Сан-Франциско. На его могиле друг, художник Михаил Шемякин, поставил памятник — гримерный столик с разбросанными театральными масками. Масками несыгранных трагических ролей.
Вот и весь ответ на наш изначальный вопрос. Почему Крамаров в фильме был синонимом успеха? Потому что он был живым мостиком между экраном и зрительным залом. Он был гарантией не просто смеха, а смеха умного, сердечного, человечного. Он умел говорить с народом на его языке, будучи при этом артистом высочайшего, отточенного мастерства. Его герои, эти «хулиганы и дураки», как он сам о них говорил, были понятны и близки каждому. А еще потому, что в его комедийном гротеске всегда проглядывала та самая «тайная грусть», о которой писал режиссер Станислав Ростоцкий. Грусть сироты, прошедшего через лишения, человека, искавшего правду и в вере, и в искусстве. Эта смесь искрометного юмора и глубины переживания создавала тот самый уникальный сплав, который и делал любую картину с его участием событием. Он не просто снимался в хороших комедиях. Он сам был их душой, их счастливым билетом, их главным и абсолютно безотказным комическим приемом. И пока мы смотрим и смеемся, глядя на его широкую улыбку, он продолжает быть этим талисманом — уже для новых поколений.