Вечернее солнце лениво ползло по стене кухни, высвечивая мелкие трещинки на старой плитке — такие же глубокие и незаметные, как морщинки в уголках глаз Анны. Она стояла у окна, прижимая ладони к теплой чашке чая. В соседней комнате бубнил телевизор — вечный спутник их с Николаем вечеров, заменяющий разговоры, смех и саму жизнь.
— Аня! Где мои таблетки от давления? — крикнул Николай, не оборачиваясь.
Она вздохнула, поставила чашку и пошла в гостиную. Муж сидел в кресле, развалившись и ослабив ремень на брюках. За последние десять лет он как-то незаметно «осел», оброс корой ворчливости и пренебрежения.
— На тумбочке, Коля. Прямо перед твоим носом.
— Могла бы и подать, не рассыпалась бы, — буркнул он, заглатывая капсулу. — Кстати, что ты там копаешься в шкафу? Опять напридумывала себе чего-то?
— Завтра встреча выпускников. Сорок лет, Коль. Староста звонила, приглашала всех в нашу школу.
Николай издал короткий, лающий смешок. Он наконец соизволил посмотреть на жену, и в его взгляде Анна прочитала привычную смесь скуки и плохо скрываемого раздражения.
— Какая встреча, Ань? Посмотри на себя. Ты же как моль бледная. Что ты там забыла? Смотреть, как другие бабы из себя молодух строят? Так у них хоть деньги на ботокс есть, а ты... — он махнул рукой. — Твой поезд, дорогая моя, не просто ушел, он уже в депо на металлолом распилен. Сидела бы дома, не смешила людей.
Слова ударили под дых. Не больно — к боли она привыкла, — а как-то оглушающе пусто. Анна невольно коснулась воротника своего домашнего халата.
— Я пойду, Коля. Просто увидеть всех. Мы не виделись десять лет.
— Да иди, господи, — он снова уставился в экран. — Только не вздумай там ныть, как тебе тяжело живется. И на такси не траться, я за тобой заеду в десять. Знаю я эти посиделки: напьетесь, начнете старые обиды вспоминать. Приеду, заберу, чтобы ты там позорище не устроила.
Анна ничего не ответила. Она вернулась в спальню и открыла шкаф. Там, в самом дальнем углу, в чехле висело платье. Темно-синее, шелковое, купленное еще пять лет назад на свадьбу племянницы. Оно было простым, почти строгим, но в его складках еще теплился аромат другой жизни — той, где она была женщиной, а не «пройденным этапом».
«Твой поезд ушел», — слова мужа эхом отдавались в голове.
Николай любил повторять это. В последние годы он вообще перестал стесняться в выражениях. Мог невзначай заметить, глядя на экранную красотку: «Вот на такой бы я сейчас женился. С огоньком. А с тобой, Анька, только мох разводить». Он считал, что за тридцать лет брака купил право на любую грубость, потому что «никуда она теперь не денется».
Анна подошла к зеркалу. На нее смотрела женщина с печальными глазами. Волосы, когда-то густые и каштановые, теперь были собраны в тугой, безликий пучок. Никакой косметики, никакой искры. Она и сама верила, что стала тенью. Но где-то глубоко внутри, под слоями быта, немытой посуды и обидных слов, еще билось крошечное, непокорное сердце той девчонки, которая когда-то зачитывалась Ахматовой и верила, что любовь — это когда тебя берегут.
Она достала платье. Шелк холодил пальцы.
— Поезд ушел, говоришь? — прошептала она в пустоту комнаты. — А может, я просто застряла на перроне, который мне не принадлежит?
Ночь прошла в полусне. Ей снился школьный двор, запах тополей после дождя и чьи-то сильные руки, которые подхватывали её на качелях. Лица мальчика она не видела, только ощущение абсолютной безопасности и... ожидания. Как будто кто-то там, в прошлом, оставил включенным свет, чтобы она могла найти дорогу назад.
Утром Николай уехал по делам, даже не попрощавшись. Анна медленно, почти ритуально, начала собираться. Она вымыла голову, и волосы, освобожденные от заколки, легли на плечи тяжелой волной. Она нашла в косметичке старую помаду, которую не решалась использовать годами — приглушенно-ягодного цвета.
Когда она надела синее платье, оно облегало её фигуру так, словно было второй кожей. Оказалось, она даже похудела от этой вечной домашней тревоги. Зеркало внезапно перестало быть врагом.
— Ты просто идешь поздороваться, Аня, — сказала она своему отражению. — Просто поздороваться и уйти.
Она не знала, что этот вечер станет водоразделом. Что сорок лет ожидания с одной стороны и сорок лет терпения с другой вот-вот столкнутся в старом школьном спортзале, украшенном дешевыми бумажными гирляндами.
Она вышла из дома, не оглядываясь. На пороге её встретил прохладный вечерний ветер, который впервые за долгое время не показался ей колючим.
Школьное здание встретило Анну непривычной тишиной коридоров, которая внезапно взрывалась гулом голосов и смехом из актового зала. Она стояла в дверях, не решаясь войти, и судорожно сжимала ремешок старого клатча. Запах здесь остался прежним — смесь мела, мастики для пола и чего-то неуловимо юного, что заставило её сердце на мгновение сжаться.
Когда она вошла в зал, на неё не сразу обратили внимание. Одноклассники сбились в кучки: мужчины в костюмах, которые сидели на них чуть тесновато из-за прожитых лет, женщины с пышными прическами и в блестящих нарядах. Все пытались перекричать друг друга, хвастаясь внуками, должностями или перенесенными операциями.
— Анечка? Смирнова? — к ней подплыла пухлая женщина в ярко-красном жакете. В ней Анна с трудом узнала Ленку Потапову, первую сплетницу класса. — Боже, как ты... скромненько. Всё в том же репертуаре? А мы слышали, твой Колька совсем заматерел, бизнесом каким-то крутит. Что ж он тебя так не балует?
Анна натянуто улыбнулась, чувствуя, как слова Лены, словно липкая паутина, подтверждают утреннюю тираду мужа. «Бледная моль», «ушедший поезд». Она уже хотела извиниться и отойти к окну, чтобы просто переждать этот вечер, как вдруг в зале стало тише.
Двери распахнулись, и вошел мужчина.
Он не был похож на остальных. В его походке не было суеты, а в облике — желания что-то доказать. Седые волосы, аккуратно подстриженные, подчеркивали загар, который ложится только от морского ветра или высокогорного солнца. Дорогой, но простой темно-серый пиджак, уверенный взгляд и какая-то внутренняя тишина, исходящая от него.
— Это кто? — зашептались за спиной Анны. — Неужели это... Артем? Тот самый Волков?
Артем Волков. Имя ударило Анну в самую душу, выбивая воздух из легких. Её первая любовь. Мальчик из параллельного класса, который писал ей стихи на полях тетрадей по геометрии. Тот, с кем они планировали уехать в Ленинград после школы, но жизнь... жизнь распорядилась иначе. Её родители настояли на «надежном» Николае, а Артем, получив отказ и увидев её на свадьбе с другим, просто исчез. Говорили, он уехал на Дальний Восток, потом за границу.
Артем медленно шел по залу, вежливо кивая старым знакомым, отвечая на чьи-то восторженные возгласы. Он искал кого-то глазами. Анна невольно отступила в тень большой колонны, украшенной шарами. Ей стало нестерпимо стыдно: за свое старое платье, за усталое лицо, за тридцать лет жизни с человеком, который её не ценил. Она хотела стать невидимой.
Но он остановился. Его взгляд замер, просканировав толпу, и безошибочно нашел её в тени.
Артем направился прямо к ней. Толпа расступалась, как перед ледоколом. Анна чувствовала, как кровь приливает к щекам, а пальцы начинают дрожать.
— Здравствуй, Аня, — его голос стал глубже, в нем появились бархатные нотки, но интонация... эта интонация была той же, что и тридцать лет назад на выпускном балу.
— Здравствуй, Артем, — почти шепотом ответила она, не поднимая глаз.
— Посмотри на меня, пожалуйста, — попросил он тихо.
Она подняла голову и утонула в его глазах. В них не было жалости. В них не было оценки её возраста или статуса. В них было ошеломляющее, почти молитвенное восхищение.
— Ты совсем не изменилась, — сказал он, и это не было дежурным комплиментом. Это была констатация факта, очевидного только ему. — Всё тот же свет. Я искал его по всему миру, Ань. В Непале, в Париже, в Сиднее. Смотрел на тысячи лиц, но ни в одном не было этой тишины, что есть у тебя.
— Ты преувеличиваешь, — она попыталась усмехнуться, но губы дрогнули. — Я... я просто обычная женщина. Мой муж говорит, что я — пройденный этап.
Артем сделал шаг ближе. От него пахло хорошим парфюмом и чем-то неуловимо надежным.
— Твой муж — дурак, если позволил тебе так думать, — отрезал он. — Мужчина, который владеет сокровищем и называет его пылью, не достоин им обладать. Я не женился, Аня. Все эти годы я искал ту, что будет хотя бы на тень похожа на тебя. Но копии всегда хуже оригинала.
Он протянул руку и осторожно, едва касаясь, поправил прядь волос, выбившуюся из её прически.
— Ты стала еще прекраснее. В твоих глазах теперь есть глубина, которой не было в восемнадцать. Ты как редкое вино, которое только сейчас набрало истинную силу.
Анна слушала его, и ей казалось, что стены старой школы рушатся, а вместе с ними рушится и тот стеклянный колпак, под которым она жила последние десятилетия. Слова Николая о «металлоломе» и «депо» вдруг показались нелепыми, мелкими, как лай дворовой собаки на пролетающую комету.
— Пойдем отсюда? — вдруг предложил он. — Здесь слишком шумно. На школьном дворе всё еще стоят те качели. Помнишь, как я обещал тебе, что однажды мы увидим весь мир?
— Помню, — ответила она, и в её голосе впервые за вечер прорезалась сила. — Но Артем... у меня муж. Он приедет за мной через час. Чтобы «забрать, пока я не опозорилась».
Артем усмехнулся, и в этой усмешке была сила человека, который сам строит свою судьбу.
— Пусть приезжает. Ему полезно будет увидеть, что он чуть не потерял. А пока — дай мне этот час. Всего один час за сорок лет ожидания.
Он подал ей руку. Анна помедлила секунду, глядя на свою ладонь — руку женщины, которая перемыла горы посуды и перегладила тысячи рубашек для человека, который её не любил. И вложила её в руку Артема.
Они вышли на крыльцо. Вечерний воздух был пропитан ароматом сирени. Весь мир вокруг словно затаил дыхание. Артем рассказывал о своих путешествиях, о том, как строил свою компанию, как падал и поднимался, но Анна слушала не факты. Она слушала музыку его голоса. Она чувствовала, как в ней просыпается что-то, что она считала давно умершим — чувство собственного достоинства, ощущение того, что она желанна и важна.
— Я ведь никогда не переставал писать тебе, — вдруг сказал он, когда они присели на старую скамью в глубине школьного сада. — В мыслях. Каждый раз, когда видел красивый закат над океаном, я говорил: «Смотри, Аня, это для тебя».
— Почему же ты не приехал раньше? — со слезами на глазах спросила она.
— Я боялся, что ты счастлива. Боялся разрушить твой мир. Но сегодня я вошел в этот зал и увидел твою спину. Ту самую линию плеч, которую я помнил наизусть. И я понял по тому, как ты стоишь — ты не счастлива, Аня. Ты просто терпишь. А терпение — это медленное самоубийство.
Они проговорили, казалось, вечность, хотя прошло всего сорок минут. За это время Анна узнала о себе больше, чем за все годы брака. Она узнала, что она талантлива, что её мнение ценно, что её смех — это лучшее, что он слышал за последние годы.
Вдруг тишину сада прорезал резкий свет фар. К школьным воротам с визгом тормозов подкатил массивный внедорожник Николая.
— Кажется, твой «надзиратель» прибыл, — спокойно сказал Артем, вставая и подавая ей руку. — Пойдем. Пора расставить точки над «и».
Анна встала. Она не поправила платье, не засуетилась. Она просто выпрямила спину. В её глазах, отражающих свет далеких звезд и близость Артема, зажегся огонь, который Николай не видел никогда.
Свет фар внедорожника Николая разрезал сумерки школьного двора, как холодный хирургический нож. Мощный автомобиль замер у самого крыльца, не заглушая мотора, словно демонстрируя своё нетерпение и превосходство. Николай вышел из машины, небрежно хлопнув дверью. Он даже не потрудился застегнуть куртку — здесь, среди «неудачников и пенсионеров», как он называл одноклассников жены, он чувствовал себя королем жизни.
— Анька! Ну долго ты там еще? — гаркнул он, направляясь к светящимся дверям школы. — Я же сказал, в десять буду! Давай, закругляйся со своими мемуарами, завтра на дачу ехать, огурцы...
Он осекся на полуслове.
Из тени старых тополей, по боковой аллее, к свету фонарей вышли двое. Николай прищурился, пытаясь осознать увиденное. Это была его Анна — та самая женщина, которую он утром попрекал старым платьем и «ушедшим поездом». Но сейчас она шла не той привычной, извиняющейся походкой, к которой он привык за тридцать лет. Она плыла. Её голова была высоко поднята, шелк темно-синего платья при каждом шаге обрисовывал стройный силуэт, который он давно перестал замечать.
Но больше всего его поразил мужчина рядом с ней. Высокий, подтянутый, с той породистой сединой, которая выдает человека, достигшего в жизни всего своими силами. Он держал Анну под руку так бережно, словно она была сделана из тончайшего фарфора, и в то же время так уверенно, будто заявлял свои права на всё её существование.
— Аня? — голос Николая сорвался с привычного командного баса на растерянный фальцет. — Ты что... это кто еще такой?
Они остановились в трех метрах от него. Артем не отпустил руку Анны; напротив, он чуть плотнее прижал её ладонь к своему локтю.
— Здравствуй, Николай, — спокойно произнесла Анна. В её голосе не было ни страха, ни вины, которые обычно окрашивали их разговоры. Была лишь тихая, прозрачная ясность. — Познакомься, это Артем Волков. Мой одноклассник.
Николай окинул Артема взглядом, оценивая часы на запястье, крой пиджака и уверенную позу. Как человек, привыкший мериться статусом, он мгновенно почувствовал, что проигрывает. И это привело его в бешенство.
— Одноклассник? — Николай некрасиво усмехнулся, пытаясь вернуть контроль над ситуацией. — Что-то я не помню, чтобы ты о нем рассказывала. Слышь, «одноклассник», ты руки-то убери. Жена она мне, если не заметил. Аня, марш в машину. Дома поговорим о твоем поведении.
Артем не шелохнулся. Он посмотрел на Николая — не со злостью, а с каким-то странным, почти научным интересом, как смотрят на исчезающий вид агрессивного, но недалекого существа.
— Я заметил только одно, Николай, — голос Артема прозвучал низко и веско, перекрывая гул работающего мотора внедорожника. — Я заметил, что перед вами стоит женщина невероятной красоты и души, а вы обращаетесь к ней, как к неисправному бытовому прибору. Вы сказали, что её поезд ушел? Так вот, вы ошиблись станцией. Её поезд только что прибыл на платформу, где его ждали сорок лет.
Николай побагровел.
— Ты что мне тут лечишь, интеллигент хренов? Аня, ты слышишь, что он несет? Совсем из ума выжила на старости лет? Быстро в машину, я сказал!
Анна посмотрела на мужа. В этот момент она увидела его как будто через увеличительное стекло: каждую складку недовольства на его лице, каждую грубую интонацию, всю ту мелочность, которой он пытался заполнить её жизнь. Она вспомнила утро, его слова про «металлолом» и «моль». И вдруг поняла, что больше не чувствует боли. Только огромную, бесконечную усталость от этой долгой, затянувшейся ошибки.
— Коля, — тихо сказала она. — Ты приехал забрать меня, чтобы я не опозорилась. Но единственный, кто здесь сейчас позорится — это ты.
— Что?! — Николай сделал шаг вперед, занося руку для широкого жеста, но Артем мгновенно сократил дистанцию, встав между ними. Он не замахивался, просто вырос перед Николаем глухой стеной, и тот невольно отшатнулся.
— Больше никогда, — произнес Артем вкрадчиво, но так, что у Николая по спине пробежал холодок, — никогда не повышай на неё голос. И не смей отдавать ей приказы. Ты за сорок лет так и не понял, кто рядом с тобой. Ты видел в ней только кухарку и тень самого себя. А я видел в ней свет, даже когда был на другом конце планеты.
В дверях школы начали появляться люди. Одноклассники, привлеченные шумом, высыпали на крыльцо. Ленка Потапова, затаив дыхание, наблюдала за сценой. Все видели: Николай, вечно хвастливый и шумный, сейчас выглядел нелепым и грузным рядом с Артемом, который казался героем сошедшим с экрана старого доброго кино о настоящих мужчинах.
Анна чувствовала на себе взгляды. Но впервые в жизни ей было всё равно, что скажут люди. Она чувствовала тепло руки Артема и ту невидимую поддержку, которую он ей давал. Она вдруг поняла, что «помолодела» не от косметики или платья, а от того, что кто-то впервые за десятилетия посмотрел на неё как на Икону. Как на чудо.
— Аня, ты серьезно? — Николай перешел на заискивающий тон, заметив зрителей. — Из-за какого-то старого знакомого ты будешь тут цирк устраивать? Подумай о детях, о том, что соседи скажут. Поехали домой, я... я прощу тебе этот бзык.
Анна грустно улыбнулась.
— Простишь мне? Коля, ты так ничего и не понял. Это не «бзык». Это пробуждение. Я тридцать лет жила в коконе из твоих придирок и твоего безразличия. Я верила тебе, когда ты говорил, что я никому не нужна. Но оказалось, что всё это время меня ждали.
Она повернулась к Артему. В свете фонарей её глаза сияли, а морщинки, которых она так стеснялась, казались лишь тонкими штрихами на портрете большой и сложной жизни.
— Артем, ты спрашивал, есть ли у нас этот час, — сказала она громко, чтобы слышал и Николай, и толпа на крыльце. — У нас нет этого часа. У нас есть вся оставшаяся жизнь. Если ты всё еще этого хочешь.
Артем взял её руку и поцеловал пальцы — медленно, глядя прямо в глаза.
— Я ждал этого сорок лет, Аня. Я никуда не тороплюсь. Я буду ждать столько, сколько тебе нужно, чтобы собрать вещи и закрыть ту дверь, в которую ты больше никогда не вернешься.
Николай стоял у своей дорогой машины, внезапно ставшей для него бесполезной грудой железа. Он смотрел на жену — красивую, сильную, чужую — и впервые в жизни ему стало по-настоящему страшно. Его мир, построенный на подавлении той, кто была его опорой, рушился на глазах.
— Аня... — пролепетал он.
Но она уже не слушала. Она повернулась к нему спиной, и в этом жесте было столько окончательности, что даже Ленка Потапова на крыльце перестала жевать свою жвачку.
— Завтра я приеду за вещами, Коля, — бросила она через плечо. — А сейчас... сейчас я хочу пойти на качели. И смотреть на звезды.
Они пошли вглубь сада — высокая, статная пара, оставляя позади шум мотора, крики Николая и сорок лет серой, безрадостной жизни.
Ночь после встречи выпускников была самой длинной и одновременно самой короткой в жизни Анны. Она не вернулась в ту квартиру, которую тридцать лет называла домом. Артем отвез её в тихий отель на набережной. Весь путь они молчали, но это было не то тягостное молчание, которое годами висело между ней и Николаем. Это была тишина узнавания, когда слова излишни, потому что всё самое важное уже сказано взглядами.
Утром Анна проснулась от непривычного звука — щебетания птиц за окном, а не от ворчания мужа и грохота дверцы холодильника. Она подошла к зеркалу. Из отражения на неё смотрела женщина, в глазах которой впервые за десятилетия поселилось любопытство к жизни.
— Ну что, Аня, — прошептала она себе. — Пора забирать остатки прошлого.
У подъезда её ждал Артем. Он не навязывал своё присутствие, не пытался «решать за неё», просто стоял рядом, как скала, о которую разбиваются любые шторма.
— Я поднимусь с тобой? — спросил он.
— Нет, Артем. Я должна сделать это сама. Это мой последний долг той женщине, которой я была все эти годы.
Когда она открыла дверь квартиры, её встретил запах застоявшегося табачного дыма и вчерашнего недоеденного ужина. Николай сидел на кухне. Он не ложился. Перед ним стояла пустая бутылка, а вид у него был помятый и жалкий. Увидев жену, он вскинулся, в его глазах на мгновение вспыхнула прежняя злость, но тут же погасла, натолкнувшись на её спокойствие.
— Пришла всё-таки? — хрипло спросил он. — Ну, погуляла и хватит. Я тут подумал... Ладно, перегнул я палку вчера. Тот хлыщ на тебя так смотрел, что я... в общем, заревновал. Давай, собирай на стол, и забудем этот позор.
Анна посмотрела на него — на мужчину, который когда-то казался ей всей её вселенной. Сейчас он выглядел как маленькое, злое пятнышко на огромном холсте её новой реальности.
— Я пришла не завтрак готовить, Коля. Я пришла за документами и вещами первой необходимости. Остальное... оставь себе. Или выброси. Это всего лишь тряпки.
Она прошла в спальню. Николай поплелся за ней, его голос становился всё выше и плаксивее.
— Аня, ты с ума сошла! Тебе шестьдесят скоро! Какой Артем? Какая любовь? Он поиграет с тобой, вспомнит молодость и бросит. Кому ты нужна, кроме меня? Я тебя любую терпел — и старую, и скучную. А он... он привык к роскоши, к молодым вертихвосткам!
Анна остановилась и медленно повернулась к нему.
— Знаешь, в чем твоя главная ошибка, Коля? Ты думал, что я с тобой, потому что мне «некуда идти». Ты думал, что любовь — это когда один терпит, а другой издевается. А Артем... он любит не мою молодость. Он любит ту девочку, которую ты методично убивал во мне тридцать лет. И знаешь что? Она выжила.
Она быстро сложила в небольшую сумку документы, смену белья и несколько старых фотографий, где еще были живы её родители. Когда она выходила из комнаты, Николай попытался схватить её за локоть.
— Ты никуда не уйдешь! Я тебя не отпущу! Ты моя жена!
— Больше нет, — Анна легко высвободила руку. — Документы на развод пришлет мой адвокат. У Артема хорошие юристы, они помогут всё оформить быстро.
Она вышла из квартиры, не оборачиваясь. На лестничной клетке ей на мгновение стало не по себе — тридцать лет жизни не вычеркнуть за пять минут. Но когда она вышла на крыльцо и увидела Артема, стоявшего у машины, страх исчез.
— Всё? — тихо спросил он.
— Всё. Я свободна.
Артем открыл перед ней дверцу.
— Тогда начнем? У меня есть дом на побережье в Италии. Там сейчас цветет лимон. И есть квартира в Петербурге, о которой мы мечтали в школе. Куда ты хочешь сначала?
Анна улыбнулась. Это была та самая улыбка, которую он запомнил в десятом классе — светлая, немного дерзкая и бесконечно нежная.
— Сначала я хочу увидеть море, Артем. Я хочу услышать, как оно шумит, и знать, что мне не нужно никуда спешить.
Прошел год.
На террасе виллы, утопающей в цветах бугенвиллеи, сидела женщина. На ней были легкие льняные брюки и простая белая рубашка. Её волосы больше не были стянуты в тугой пучок — они мягкими волнами рассыпались по плечам, посеребренные сединой, которая теперь казалась не признаком старости, а изящным украшением.
Анна рисовала. Она всегда мечтала об этом, но Николай считал это «пустой тратой времени и красок». Теперь её мольберт стоял так, чтобы ловить каждый луч заходящего солнца.
— Аня, — послышался голос Артема.
Он подошел сзади, обнял её за плечи и прижался щекой к её макушке. От него всё так же пахло надежностью и счастьем.
— Смотри, что я нашел, — он протянул ей старую, пожелтевшую тетрадку.
Это была его школьная тетрадь по геометрии. На последней странице, среди теорем и синусов, было написано: «Аня Смирнова + Артем Волков = навсегда. Даже если через сто лет».
— Ты сохранил её? — прошептала она, чувствуя, как к глазам подступают слезы радости.
— Я сохранил всё, что касалось тебя. Потому что знал: наш поезд не ушел. Он просто делал очень долгий круг, чтобы мы могли оценить каждый миг, когда наконец встретимся на конечной станции.
За окном шумело Средиземное море. Впереди у них было еще много лет — лет, полных путешествий, разговоров до рассвета и тихих вечеров, когда не нужно ничего доказывать. Николай остался где-то в другой, призрачной жизни, став лишь уроком о том, что никогда не поздно выбрать себя.
Артем взял кисть из её руки и аккуратно положил на край палитры.
— Солнце заходит, Аня. Пойдем гулять по берегу?
— Пойдем, — ответила она.
Она вложила свою руку в его — крепкую, теплую, ставшую её домом. Их история, начавшаяся сорок лет назад в школьном коридоре, только сейчас по-настоящему входила в свою самую прекрасную главу. Ведь настоящая любовь — это не когда ты не можешь жить без человека. Это когда ты выбираешь жить именно с ним, каждый день, снова и снова, несмотря на морщинки, седину и прожитые годы.
Их поезд никуда не ушел. Он просто наконец-то привез их домой.
