Галина вытерла руки о фартук и посмотрела на часы — без пяти шесть. Духовка уже прогрелась, и на кухне стоял тёплый запах дрожжевого теста. Она аккуратно выложила пирожки на противень, смазала их взбитым яйцом и отправила в печь.
— Мам, ты что так рано встала? — в дверях показалась заспанная дочка Оксана.
— Папе пирожки пеку. Он сегодня в ночную смену заступает, надо покормить как следует.
— Опять? Ты же всю жизнь так. То пироги в пять утра, то борщ трёхчасовой варишь... А он хоть раз спасибо сказал?
Галина поморщилась:
— Не начинай, пожалуйста. Иди лучше собирайся, а то на работу опоздаешь.
Оксана вздохнула и ушла. А Галина присела за стол и задумалась. Тридцать лет замужем. Тридцать лет она вставала ни свет ни заря, готовила, убирала, встречала мужа Виктора с работы. Всегда с улыбкой, всегда с горячим ужином на столе. И обязательно — с тапочками в руках.
Это была их традиция, которую она сама когда-то ввела. Виктор приходил с завода уставший, грязный, и Галина встречала его в прихожей с домашними тапочками. Он скидывал рабочие ботинки, натягивал тапки, и она чувствовала себя настоящей хозяйкой, которая создаёт уют.
Но в последнее время что-то пошло не так.
— Галь, я поздно сегодня буду, — сказал Виктор вечером, надевая куртку. — Не жди с ужином.
— Опять? Это уже третий раз за неделю.
— Работы много. Премию хочу получить.
Галина прикусила губу. Премия, работа... А раньше Виктор спешил домой, хвалил её стряпню, рассказывал о своём дне. Теперь же он всё больше молчал, избегал её взгляда, приходил всё позже и позже.
— Ладно, — тихо сказала она. — Подогреешь потом.
Он ушёл, даже не поцеловав её на прощание. Галина осталась одна на кухне, глядя на накрытый стол. Пироги остывали в вазочке, борщ томился на плите, а она чувствовала, как внутри разрастается холодная пустота.
— Мам, ты должна с ним поговорить, — сказала Оксана на следующий день. — Папа совсем от рук отбился. Приходит в час ночи, от него водкой несёт, а ты всё тапочки ему подаёшь!
— Оксана, не лезь не в своё дело!
— Как это не в своё? Я же вижу, что ты мучаешься! Мать, очнись! Он тебя не ценит!
Галина резко развернулась к дочери:
— А что мне делать? Скандалить? Упрекать? Я всю жизнь старалась быть хорошей женой! Может, я что-то не так делаю? Может, надо больше стараться?
— Больше? — Оксана рассмеялась горько. — Ты же и так как белка в колесе! Готовишь, убираешь, стираешь... А он даже спасибо не говорит! И на тебя уже месяц нормально не смотрел!
Галина отвернулась к окну. Дочь была права. Она видела это, чувствовала, но не хотела признавать.
В тот вечер Виктор пришёл в одиннадцать. Пошатываясь, стянул куртку и ботинки, даже не заметив, что Галина стоит в прихожей с тапочками в руках.
— Витя, ты где был? — тихо спросила она.
— На работе, где же ещё, — буркнул он и прошёл в комнату.
Галина последовала за ним:
— Витя, нам надо поговорить.
— Утром. Спать хочу.
— Нет, сейчас! — её голос дрогнул. — Что происходит? Почему ты стал таким... чужим?
Виктор тяжело опустился на диван и потер лицо руками:
— Галь, отстань. Устал я.
— Я тоже устала! — выкрикнула она, и сама удивилась своему тону. — Тридцать лет я тебя обслуживаю! Готовлю, убираю, встречаю! А ты даже не замечаешь меня!
— Что ты хочешь? Чтобы я на коленях ползал и благодарил за каждый пирог? — огрызнулся Виктор. — Ты жена, это твоя обязанность!
Галина замерла. Обязанность. Значит, всё, что она делала с любовью, для него было просто обязанностью.
— Понятно, — тихо сказала она. — Значит, я для тебя просто служанка.
— Да не говорил я так! — Виктор вскочил. — Ты сама всё придумываешь! Я работаю, деньги приношу! А ты что? Дома сидишь, по хозяйству ковыряешься!
— Ковыряюсь? — у Галины перехватило дыхание. — Я тебе всю жизнь посвятила! А ты...
Она не договорила. Развернулась и вышла из комнаты. Села на кухне и заплакала тихо, беззвучно, чтобы не разбудить дочь.
Утром Виктор ушёл молча. Галина накрыла стол, как обычно, но он только хмыкнул и выскочил за дверь. А вечером вообще не появился.
Галина позвонила на его мобильный раз, другой — не отвечал. В час ночи она уже не могла сидеть дома. Оделась, вышла на улицу. Ноги сами понесли её к заводу, потом к магазину возле работы Виктора. И там, у киоска с шаурмой, она увидела его.
Он стоял, обнявшись с молодой женщиной в яркой куртке. Они смеялись, и Виктор выглядел таким... счастливым. Таким, каким она не видела его уже много лет.
Галина остановилась за углом здания. Ноги подкосились, но она заставила себя стоять. Смотреть. Понимать.
— Витёк, так когда ты уже от своей квашни уйдёшь? — спросила женщина, прижимаясь к нему. — Сколько можно тянуть?
— Скоро, Людк, скоро, — пробормотал Виктор. — Я же говорил, надо подготовиться. Квартира, деньги...
— А то я всё жду. Мне не двадцать уже, между прочим. Хочу нормально жить, а не по углам прятаться.
Они поцеловались, и Галина отвернулась. Больше не могла смотреть. Развернулась и побежала домой, спотыкаясь, задыхаясь от рыданий.
— Мама, мама, что случилось? — Оксана выскочила из комнаты, услышав, как хлопнула входная дверь.
Галина упала на стул и разрыдалась в голос. Дочь обняла её, гладила по спине, а слова не шли. Наконец, сквозь слёзы, Галина выговорила:
— Он... у него другая... Людка какая-то... Они там целовались, планы строили...
Оксана замерла, а потом тихо спросила:
— И что ты теперь будешь делать?
— Не знаю, — всхлипнула Галина. — Не знаю... Я же всё для него делала... Всё...
Дочь крепче обняла мать:
— Мам, ты для себя ничего не делала. Вот в чём дело. Ты забыла про себя. А он привык, что ты — это тапочки, борщ и пироги. И когда тапочки перестали его радовать, он пошёл искать что-то новое.
Галина вытерла слёзы и посмотрела на дочь. В её словах была горькая правда. Она действительно забыла про себя. Растворилась в быту, в заботах, в желании быть идеальной женой. А стала просто удобной.
Виктор вернулся под утро. Галина не спала, сидела на кухне с чаем. Он зашёл, увидел её и остановился.
— Галь, ты чего не спишь?
— Мы должны поговорить, — её голос был ровным и холодным.
— Опять? Да сколько можно!
— Последний раз, Виктор. Кто такая Людка?
Он побледнел. Попытался что-то сказать, но слова застряли в горле. А Галина продолжала:
— Я видела вас сегодня. У киоска. Вы целовались и обсуждали, когда ты от меня уйдёшь.
Повисла тишина. Виктор опустился на стул и уставился в пол. Молчал долго, а потом сказал:
— Извини. Я не хотел, чтобы ты так узнала.
— Но хотел уйти?
— Да, — он поднял глаза. — Хотел. Галь, нам нечего друг другу сказать уже лет пять. Мы просто живём рядом, как соседи. Ты занимаешься домом, я работаю. Это не жизнь.
— А я думала, что это и есть семья, — тихо ответила Галина. — Быт, забота, взаимопомощь.
— Может, и так. Но я хочу чего-то большего. Хочу, чтобы меня ждали не с пирогами, а с радостью. Чтобы смотрели в глаза, а не на противень в духовке. Людка... она другая. С ней легко.
Галина кивнула. Странно, но боли почти не было. Только усталость. Огромная, всепоглощающая усталость.
— Забирай вещи. Уходи к своей Людке. Квартира моя, это приданое от родителей. Так что проблем не будет.
Виктор вздохнул с облегчением:
— Спасибо, что по-человечески. Я... я правда не хотел так.
— Знаю. Иди собирайся.
Он встал и вышел из кухни. А Галина сидела и смотрела в окно. Рассветало. Новый день начинался без мужа, без иллюзий, без тапочек в руках.
Прошло полгода. Галина продала половину квартиры Оксане за символическую цену, оформила развод и устроилась работать в библиотеку. Маленькая зарплата, но душевное спокойствие. Она перестала вставать в шесть утра, чтобы печь пироги. Перестала встречать кого-то в прихожей. Теперь она жила для себя.
И как-то вечером, возвращаясь домой с работы, она встретила Виктора. Он выглядел усталым, постаревшим. Остановился, хотел что-то сказать, но она прошла мимо с лёгким кивком.
— Галь, подожди, — окликнул он.
Она обернулась:
— Что?
— Как ты?
— Хорошо. Работаю, живу.
Он помялся, а потом выдавил:
— Я... я ошибся. Людка оказалась не той, кем казалась. Постоянно требует деньги, скандалит, пилит. А я вспоминаю, как у нас было... Тихо, спокойно...
Галина усмехнулась:
— Виктор, ты вспоминаешь не меня. Ты вспоминаешь удобство. Женщину, которая всё делала, ничего не требуя взамен. Но та Галина умерла. Осталась я — другая. И мне хорошо одной.
Она развернулась и пошла дальше. А он смотрел ей вслед, понимая, что потерял не тапочки и пироги. Он потерял женщину, которая любила его. И вернуть её уже невозможно.