Сергею Викторовичу Корнееву исполнилось сорок два года. Возраст, который он сам, с присущей ему едкой иронией, называл «экватором осознанности». К этому рубежу большинство его сверстников подходили с заметной одышкой, обремененные уютным пивным жирком, ипотеками на двадцать лет, дачами с трехметровыми заборами из профнастила и привычкой проводить выходные в позе эмбриона перед телевизором, лениво переключая каналы.
Сергей был другим. Или, по крайней мере, отчаянно хотел таковым казаться.
Он был сухим и жестким, словно старый можжевеловый корень, выдубленный ветрами. Прямой, как корабельная сосна, и такой же несгибаемый. Прагматик до мозга костей, он верил исключительно в материальный мир. В то, что можно потрогать руками, разобрать отверткой, измерить штангенциркулем или взвесить на электронных весах. В его вселенной, выстроенной по строгим законам физики и сопромата, не было места мистике, приметам, гороскопам или «тонким материям». Если черная кошка перебегала дорогу, для Сергея это значило лишь одно: животное движется из пункта А в пункт Б в поисках пищи или полового партнера. Точка.
В офисе крупной телекоммуникационной компании, где Сергей работал ведущим инженером по магистральным сетям, его уважали, но побаивались. Работа требовала хирургической точности, железной логики и холодного рассудка — качеств, которыми Корнеев обладал в избытке. Он мог часами всматриваться в схемы оптоволоконных развязок, находя ошибки там, где пасовали молодые специалисты с модными дипломами.
Эти же качества — педантичность и любовь к одиночеству — он перенес в свое главное, и, пожалуй, единственное увлечение. Рыбалку.
Но это была не та рыбалка, которую любят показывать в рекламе майонеза: веселая компания, мангал, громкая музыка из распахнутых дверей машины и звон стаканов под тосты «за единение с природой», пока где-то в садке задыхаются пара несчастных, купленных в магазине карпов. Нет. Сергей презирал такой отдых. Он называл его «суррогатом жизни».
Ему нужна была дикость. Абсолютная, первобытная глушь. Места, где на экране смартфона вместо «4G» висит безнадежный крестик отсутствия сети. Где нет следов от кострищ, битого стекла и влажных салфеток под кустами. Где тишина звенит в ушах так пронзительно, что с непривычки становится жутко, и слышно, как кровь стучит в висках.
— Серега, ты когда-нибудь сгинешь в своих болотах, помяни мое слово, — часто говорил ему коллега по отделу, Андрей, единственный, с кем Сергей поддерживал подобие дружеских отношений. — Тебе бы женщину найти. Нормальную, земную. Борщ, уют, детишки.
— Семья — это ответственность, к которой я не готов, а одиночество — это честность, — неизменно отвечал Сергей, проверяя карабины на рюкзаке. — Люди врут, Андрей. Они предают, меняют маски, требуют соответствовать их ожиданиям. А тайга... Тайга честная. Она может убить, да. Но она никогда не ударит в спину с улыбкой на лице.
После тяжелого, выматывающего развода, случившегося пять лет назад, Сергей закрыл свое сердце на тяжелый амбарный засов. Бывшая жена ушла к его же знакомому, обвинив Сергея в «эмоциональной глухоте» и черствости. С тех пор женщины казались ему слишком сложными механизмами с непредсказуемым программным обеспечением. Природа была понятнее.
В этот сентябрь он готовился к поездке с маниакальной тщательностью. Карты спутниковой съемки, распечатанные в высоком разрешении, старые советские топографические схемы "Генштаба", купленные у коллекционеров, обрывки слухов, собранные на закрытых форумах таких же отшельников — все указывало на одну точку.
Безымянное озеро. Черная клякса на карте в самом сердце тайги, окруженная непроходимыми топями. В ближайшем райцентре этот квадрат тайги называли «Гиблым углом». Говорили, что компасы там шалят, а птицы не вьют гнезд. Но Сергея эти байки только раззадорили.
«Где людей нет — там рыба есть. А где есть байки — там нет конкурентов», — решил он.
Дорога заняла двое суток и вымотала его душу. Сначала — восемьсот километров по трассе на его подготовленном внедорожнике. Асфальт сменился разбитым грейдером, затем — грунтовкой, и наконец исчез вовсе в последней умирающей деревеньке, где из тридцати домов жилыми оставались от силы пять.
Там он оставил машину во дворе у знакомого лесничего, заплатив ему вперед за неделю стоянки. Дальше колеса были бессильны. Сергей пересел на нанятый заранее старый гусеничный вездеход — самоделку, собранную местным умельцем из запчастей от трактора и танка. Железный монстр, чихая сизым, едким дымом, забросил его еще на тридцать километров вглубь леса, туда, где кончались даже звериные тропы.
— Дальше сам, барин, — прокричал водитель вездехода, перекрывая рев дизеля. — Я туда не полезу, там трясина "играет". Заберу через пять дней на этом же месте. Смотри, не заплутай. Места тут... с характером.
Сергей лишь кивнул, поправил лямки тяжелого, стодвадцатилитрового рюкзака и шагнул в стену леса.
Пять километров через бурелом. Это звучит быстро только для тех, кто гуляет по парку. В тайге пять километров — это три часа каторжного труда. Лес здесь стоял стеной. Ели, покрытые седым мхом-бородачом, смыкали кроны так плотно, что даже в полдень внизу царил зеленоватый полумрак. Под ногами хлюпало, пружинило, чавкало. Пахло прелой листвой, грибницей и тяжелой сыростью. Ветки хлестали по лицу, а свернутая лодка за плечами давила, как грехи прошлого.
Но когда деревья, наконец, расступились, Сергей замер, забыв про усталость.
Озеро лежало перед ним, как огромное черное зеркало, оброненное великаном в траву. Вода была настолько темной и неподвижной, что казалась густой, как нефть или ртуть. Ни ветерка, ни ряби. Берега поросли жестким осокорем и чахлыми, искривленными березками, похожими на танцующих ведьм.
Тишина здесь была не просто отсутствием звука — она была осязаемой, тяжелой, как ватное одеяло. Ни птичьего крика, ни всплеска рыбы, ни жужжания комара. Абсолютный вакуум звука.
— Идеально, — прошептал Сергей. Собственный голос показался ему чужим, хриплым и кощунственно громким в этом храме безмолвия.
Он разбил лагерь на сухом пятачке — единственном твердом месте среди болотистого берега, которое приметил еще на спутниковых снимках. Поставил палатку, профессионально растянул тент. Затем с трепетом достал свой спиннинг. Его гордость. Японская катушка последнего поколения, легчайшее карбоновое удилище, набор авторских блесен и воблеров, каждая из которых стоила как хороший обед в ресторане.
Он накачал лодку. Это была надежная двухместная модель из плотного армированного ПВХ, темно-зеленая, проверенная годами и порогами карельских рек.
«Ну, здравствуй, тайга. Давай посмотрим, кто кого», — мысленно произнес он, отталкиваясь от берега.
Первый час прошел впустую. Сергей методично «прочесывал» акваторию, менял приманки, пробовал разные проводки — твичинг, джиг, равномерку. Он был терпелив, как снайпер. Он знал: крупный хищник в таких глухих озерах осторожен, он не бросается на все, что блестит.
А потом началось.
Первый удар был такой силы, что удилище чуть не вырвало из рук, а фрикцион катушки взвизгнул, как потерпевший. Леска натянулась струной, режа воду.
Щука. Темная, почти черная, под цвет торфяной воды, с золотыми, злыми глазами. Она весила килограмма четыре, не меньше. Она билась яростно, делала «свечки», уходила под лодку, но опыт Сергея взял свое. Он с трудом, но завел ее в подсак.
Руки дрожали от адреналина. Он только успел снять рыбу с крючка и бросить ее на дно лодки, как сделал новый заброс.
Через десять минут — вторая. Еще крупнее.
Потом третья.
Потом пошли окуни — горбачи размером с локоть, с ярко-красными плавниками и черными полосами. Они хватали блесну на лету, не давая ей упасть на дно.
Это был не просто клев. Это было безумие. «Раздача», как говорят рыбаки. Казалось, под водой стоит очередь из голодных монстров, желающих сожрать кусок железа.
Сергей забыл обо всем на свете.
Он забыл о времени. Забыл о холоде, который с приближением вечера начал просачиваться под мембранную куртку. Забыл о том, что он один на десятки километров вокруг в месте, которое называют «Гиблым углом».
В нем проснулся, восстал из генетической памяти древний, пещерный азарт добытчика. Рациональный инженер Корнеев исчез. Остался хищник.
«Еще одну. Ну, вот эту последнюю. Вон туда, под корягу, там точно "мамка" стоит».
Лодка тяжелела от рыбы. Щучьи хвосты били по баллонам. Окуни разевали рты, хватая воздух.
Разум, загнанный в дальний угол сознания, робко твердил: «Куда тебе столько, Серега? Остановись! Ты же не съешь это все, не увезешь. Протухнет ведь, пока дойдешь до вездехода!»
Но жадность — та самая, что губила не только фраеров, но и целые империи — застилала глаза красной пеленой. Он чувствовал себя королем этого озера. Властелином вод. Он брал у природы все, что хотел, потому что *мог*.
Он так увлекся борьбой с очередным "крокодилом", что не заметил, как изменился мир вокруг.
Тишина стала какой-то ватной, плотной. Цвета поблекли.
Со стороны болот, беззвучно и мягко, как хищник на охоте, на озеро начал наползать туман. Это был не обычный утренний туман, легкий и прозрачный. Нет, это была плотная, белесая, жирная масса, похожая на скисшее молоко или дым от сырых дров. Он двигался пугающе быстро, пожирая пространство метр за метром.
Сначала исчез дальний берег. Потом кромка леса растворилась в белизне. И вот уже Сергей видел лишь воду в радиусе пяти метров от лодки. Остальной мир перестал существовать.
Стало резко холодно. Температура рухнула градусов на десять за пару минут, словно кто-то открыл дверь гигантского холодильника. Изо рта пошел пар.
Сергей встряхнулся, мотнул головой, прогоняя охотничий угар. Осмотрелся. Сердце пропустило удар.
— Твою ж... — выдохнул он. — Пора. Хватит.
Он смотал удочку, бросил ее поверх горы скользкой рыбы. Взялся за весла, пытаясь сориентироваться. Где берег?
Компаса под рукой не было. Он остался в верхнем клапане рюкзака, в палатке на берегу. Непростительная, дилетантская ошибка для опытного таежника! Но Сергей был так уверен в себе, так пьян удачей...
«Так, спокойно, — приказал он себе. — Лагерь должен быть за спиной, если смотреть на закат. Но где теперь закат?»
Солнце скрылось в беспросветной серой мути. Неба не было. Воды не было видно дальше носа лодки. Он оказался в белом коконе, лишенном ориентиров.
Он начал грести наугад, повинуясь какой-то смутной внутренней интуиции. Лодка шла тяжело, глубоко осев из-за килограммов жадности, лежащих на дне.
Внезапно — глухой, скрежещущий удар снизу.
Лодку подбросило, как на волне. Днище проскрежетало по чему-то твердому и острому.
Сергей не успел ничего понять, не успел испугаться, как раздался звук, страшнее которого для рыбака на воде нет:
*Пш-ш-ш-ш-ш...*
Злобное, громкое шипение выходящего воздуха.
Он налетел на топляк — старое, мореное бревно, скрытое под черной водой. Из него, как копье средневекового стражника, торчал острый, окаменевший сук. Армированный ПВХ, который выдерживал камни, песок и гравий горных рек, не выдержал удара о вековой дуб. Дно лодки разошлось мгновенно, словно кто-то полоснул бритвой.
Вода хлынула внутрь ледяным потоком, смешиваясь со слизью от пойманной рыбы.
— Черт! Черт! — Сергей бросил весла, пытаясь нащупать пробоину руками, заткнуть ее чем угодно, но дыра была огромной. Баллоны начали стремительно терять форму, складываясь внутрь.
Лодка перестала держать вес человека и полуцентнера рыбы.
Через тридцать секунд он оказался в воде.
Шок от холода перехватил дыхание, сдавил грудную клетку стальным обручем. Сергей попытался вдохнуть, но вместо воздуха в горло плеснула ледяная жижа. Вода была не просто холодной — она обжигала, как жидкий азот.
Сергей был одет по-осеннему: термобелье, флис, тяжелая куртка, а на ногах — высокие болотные сапоги-забродники. Как только он ушел под воду, сапоги мгновенно набрали воды. По законам физики они тут же превратились в пудовые гири, неумолимо тянущие на дно.
Он попытался плыть, но снаряжение сковывало движения. Он барахтался, глотая черную торфяную воду. Паника, липкая и холодная, коснулась его сердца своими костлявыми пальцами. Мозг, еще недавно решавший сложнейшие инженерные задачи, сейчас бился в одной мысли: «Жить!».
«Сбросить сапоги! Срочно!» — мелькнула спасительная мысль.
Он нырнул, зажмурившись, пытаясь стянуть резину с ноги, но от ледяной воды икры свело дикой судорогой. Боль пронзила ногу от пятки до бедра, словно в мышцу вонзили раскаленный штырь. Сергей взвыл под водой, выпуская драгоценный воздух пузырями.
Он вынырнул, хрипя и отплевываясь. Лодка, превратившаяся в бесформенную тряпку, медленно, с каким-то булькающим вздохом, уходила под воду. Вместе с ней уходили на дно спиннинг за тысячу долларов, коробки с приманками и вся та гора рыбы, ради которой он потерял разум. Озеро забирало свое обратно.
До берега было неизвестно сколько — в тумане не видно ни зги. Может, сто метров. Может, триста. А может, он плывет в центр озера.
Рука наткнулась на что-то твердое и шершавое. Коряга. Торчащий из воды ствол мертвого дерева. Сергей вцепился в него побелевшими, уже негнущимися пальцами. Коряга была скользкой, покрытой водорослями, и едва держала его вес, но это была соломинка.
— Помогите... — прошептал он, понимая всю бессмысленность этого слова. Кого звать? Волков? Медведей?
Вокруг была только гробовая тишина и белая мгла.
Силы уходили с каждой секундой. Холод проникал в самую суть, замедляя сердцебиение, делая кровь густой. Ноги онемели и больше не чувствовались. Он понимал: еще минут пять, максимум десять, и пальцы разожмутся сами собой. Просто откажут.
Это конец. Глупый, нелепый, бездарный конец самоуверенного горожанина, который возомнил себя покорителем природы.
Перед глазами поплыли цветные круги. Он вспомнил маму, с которой сухо, по-деловому поговорил неделю назад, обещая заехать «как-нибудь потом». Вспомнил лицо бывшей жены, перед которой так и не извинился за свою заносчивость. Вся его жизнь, вся его карьера, все эти «важные» проекты сейчас казались пылью.
— Господи, если ты есть... — прохрипел он, хотя никогда не молился и не знал ни одной молитвы. — Дай мне шанс. Просто дай шанс все исправить.
Сквозь шум крови в ушах и стук собственного замирающего сердца он услышал звук.
Всплеск.
Тихий, ритмичный. *Плюх... скрип... пауза... Плюх... скрип...*
Сергей с трудом поднял голову, стараясь держать рот выше уровня воды.
Из тумана, словно проявляясь на фотобумаге в старой лаборатории, выплыл нос лодки.
Это была не современная лодка. Не надувная, не дюралевая. Это была долбленка — бот, выдолбленный из цельного ствола гигантской осины. Узкая, длинная, почерневшая от времени и воды, с низкими бортами. Такие Сергей видел только на картинках в учебниках истории или в этнографических музеях.
В лодке сидел человек.
Старик. Сухой, жилистый, в надвинутой глубоко на лоб выцветшей кепке-восьмиклинке. На плечах у него был старый, потертый брезентовый плащ цвета жухлой травы — такие носили геологи и лесники в середине прошлого века. Сейчас такой не купишь ни за какие деньги.
Лицо старика было темным, изрытым глубокими морщинами, как кора старого дуба. А глаза под густыми, кустистыми бровями смотрели цепко, пронзительно и... немного насмешливо. В них не было удивления. Словно он ждал Сергея здесь.
Он греб одним веслом — кормовым, ловко управляясь с неустойчивым, вертлявым суденышком. Не создавая лишнего шума, он подошел вплотную к тонущему Сергею.
— Что, рыбачок, жадность сгубила? — голос старика был тихим, скрипучим, как несмазанная дверная петля. Но в нем не было злобы. Скорее, усталая констатация факта. Так взрослый говорит нашкодившему ребенку.
— Дед... помоги... — зубы Сергея выбивали дробь, он уже почти не мог говорить.
— «Помоги», — передразнил старик, удерживая лодку на месте легким движением весла. — А сам-то ты многим помог за жизнь свою? Все для себя греб, все под себя... Ладно. Цепляйся. Только аккуратно, без резких движений. Лодка шаткая, перевернемся — оба здесь ляжем.
Старик протянул весло рукояткой вперед. Сергей вцепился в него мертвой хваткой окоченевших рук.
С удивительной для его возраста и комплекции силой дед подтянул грузного, намокшего Сергея к борту. Затем, перехватив его за ворот куртки костлявой рукой, рывком, используя инерцию, втащил тело в лодку.
Долбленка опасно качнулась, зачерпнув бортом немного черной воды, но устояла, словно заговоренная.
Сергей мешком рухнул на дно лодки, кашляя, дрожа и выплевывая воду.
Внутри лодки было сухо. Пахло странно. Не рыбой, не бензином, не пластиком. Пахло сырой землей, болотной тиной и почему-то ладаном — сладковатым, тяжелым церковным запахом.
— Сиди смирно, не вертись, — буркнул дед, снова берясь за весло. — Дыши носом. А то оба пойдем раков кормить. Хотя раков тут нет. Ил один да пиявки.
Сергей с трудом перевернулся, попытался сесть, обхватив себя руками, чтобы хоть как-то унять крупную дрожь.
— Спасибо, отец... — просипел он. — Я думал, всё... Конец.
— Думал он, — усмехнулся старик, не оборачиваясь. Спина его была прямой, как палка. — Думать надо было на берегу. А на воде чувствовать надо. Озеро — оно живое. Оно не любит, когда с него шкуру дерут.
— Как тебя звать-то, спаситель? — спросил Сергей. Чувство реальности возвращалось к нему урывками.
— Митричем кличут. А тебя, поди, Сергеем?
— Откуда знаешь? — удивился Корнеев.
— Да у вас, городских, сейчас фантазии нет. У каждого второго или Сергей, или Андрей. На лицах написано: "Я Сергей, менеджер среднего звена".
Они плыли. Туман вокруг стоял плотной стеной, заглушая все звуки. Сергею казалось странным одно обстоятельство: озеро было небольшим. От того места, где он перевернулся, до любого берега было максимум полкилометра. Но они плыли уже минут пятнадцать или двадцать.
Митрич греб размеренно, методично. Взмах — толчок. Взмах — толчок.
— Слушай, Митрич, а ты откуда здесь? — спросил Сергей, просто чтобы не сойти с ума от тишины и звона в ушах. — Деревня же далеко. Сосновка — ближайшая, но до нее лесом пилить и пилить.
— А я тутошний, — неопределенно ответил дед. — Я тут за порядком смотрю.
— Егерь, что ли?
— Вроде того. Смотритель. Много вас тут ходит в последнее время. Шумят, мусорят, бутылки бьют, лес жгут. Думают, хозяева пришли. А вы — гости. Причем гости незваные и невоспитанные. Я вот двадцать с лишним лет тишину эту стерегу. А вы всё лезете, всё хапаете. Куда тебе столько рыбы было? Голодаешь? Дети дома плачут, есть просят?
— Азарт... — виновато опустил голову Сергей. Ему стало стыдно перед этим суровым стариком.
— Азарт, — тяжело вздохнул Митрич. — Азарт душу сушит, парень. Рыбу брать надо столько, сколько съешь сегодня. Остальное — от лукавого.
Лодка скользила сквозь туман, не оставляя следов на воде, даже бурунов не было.
Сергею стало жутковато. Было в этом старике что-то... слишком спокойное. Нечеловечески спокойное. Он греб без видимых усилий, не дышал тяжело, хотя Сергей весил под девяносто килограммов, да плюс намокшая одежда — все сто двадцать выйдет.
— А я лодку свою починил, — вдруг ни с того ни с сего сказал Митрич, и в голосе его прозвучала неожиданная детская гордость. — Долго руки не доходили, текла она по шву, зараза. А тут осина хорошая попалась. Крепкая, звонкая. Клин вытесал, загнал — на века встал. Теперь держит. Еще послужит лодочка.
— Это хорошо, — кивнул Сергей, стуча зубами. Он плохо понимал, о чем речь, ему просто хотелось на твердую землю, к теплу костра.
Вдруг нос лодки мягко, с шуршанием уткнулся в песок.
— Приехали, — сказал Митрич, откладывая весло.
Туман перед ними немного расступился, словно открылся занавес, и Сергей увидел знакомую каменистую косу. Это было совсем не там, где он разбил лагерь, но место было узнаваемым — он проходил мимо, когда искал стоянку.
Сергей, шатаясь, как пьяный, вылез из лодки. Ноги подгибались, они были ватными и ничего не чувствовали.
— Иди прямо, через ельник, — махнул рукой дед в сторону черной стены леса. — Метров триста пройдешь по прямой — к своему костру выйдешь. Я тебя специально сюда привез, там топь меньше, пройдешь.
— Спасибо, Митрич. Ты мне жизнь спас. Век не забуду.
Сергей лихорадочно начал шарить по карманам. Деньги, банковские карты, ключи от машины — всё осталось в рюкзаке в лагере или утонуло. В нагрудном кармане промокшей куртки пальцы нащупали только тяжелый, холодный металл. Дорогая бензиновая зажигалка Zippo с гравировкой — подарок коллег на юбилей. Она была единственной ценной вещью, которая уцелела при нем.
— Возьми, отец, — Сергей протянул зажигалку дрожащей рукой. — Хорошая, фирменная, ветрозащитная. Больше нет ничего с собой. Но я потом найду тебя, отблагодарю нормально, деньгами или чем скажешь...
Митрич посмотрел на блестящую зажигалку, потом в глаза Сергею, и грустно, как-то светло улыбнулся одними уголками глаз.
— Огня мне не надо, сынок. Холодно мне всегда, но огонь меня уже не согреет. Оставь себе. Тебе нужнее.
Он уперся веслом в дно, отталкиваясь от берега.
— Ты вот что... Сделай милость. Будешь в деревне, в Сосновке, найди дом крайний, с синими резными ставнями. Там Нюра живет. Анна Ивановна. Скажи ей... скажи ей, что лодку я починил. А то она всё ругалась, переживала, что течет лодка, что утопну я. Пусть не серчает старая. Скажешь?
— Скажу, Митрич, обязательно скажу! Слово даю! — крикнул Сергей. — А ты куда? Может, со мной? К костру? Обсохнешь, чаю согреем?
— Некогда мне. Дела, — голос старика звучал уже издалека, глухо, словно из бочки. — За порядком смотреть надо.
Туман сомкнулся за кормой долбленки мгновенно. Сергей моргнул — и озера не стало видно. Только белая, плотная пелена. Ни всплеска, ни скрипа уключин. Как будто и не было никого. Только холод и тишина.
До лагеря он добрался на автопилоте, продираясь сквозь кусты, не чувствуя царапин на лице. Митрич не обманул — через ельник он вышел прямо к своей палатке.
Трясущимися руками, ломая ногти, он нашел в палатке герметичный пакет со спичками и сухим горючим. Это его и спасло. Пламя занялось неохотно, шипело, но вскоре затрещало весело и жадно, пожирая сухие ветки.
Сергей разделся догола, развесил мокрую одежду у огня, закутался в пуховый спальник и сел у самого пламени, обжигая лицо жаром.
Его колотило до самого рассвета. Не столько от холода, сколько от запоздалого ужаса, от осознания того, как близко, на расстоянии вытянутой руки, он был к черте.
Всю ночь он не сомкнул глаз. Ему мерещились всплески на воде и скрипучий голос: «Жадность сгубила».
Утром туман рассеялся, как страшный сон. Озеро снова было спокойным, черным и невинным. Сергей подошел к воде. Никаких следов его кораблекрушения. Никаких следов лодки Митрича. Тихая, равнодушная гладь.
Он собрал вещи. Рыбачить больше не хотелось. Вообще ничего не хотелось, кроме как увидеть живых людей, услышать их голоса, почувствовать запах выхлопных газов.
Обратный путь до вездехода, а потом на машине до деревни занял больше времени. Он шел осторожно, прислушиваясь к каждому звуку. Лес, который раньше казался ему просто ресурсом, складом древесины и дичи, теперь выглядел иначе. Живым. Наблюдающим. Строгим.
В деревне Сосновка он оказался к вечеру следующего дня. Автобус до райцентра ходил только утром, поэтому придется ночевать здесь, может, кто пустит. Он зашел в единственный магазинчик, который служил здесь и клубом, и почтой, и центром вселенной.
За прилавком стояла полная женщина лет пятидесяти с добрым, но очень усталым лицом, в белом фартуке поверх теплой кофты.
— Здрасьте, — хрипло сказал Сергей. Голос еще не восстановился. — У вас водки можно купить? Хорошей. И хлеба свежего.
— Можно, чего ж нельзя, — вздохнула продавщица, оглядывая его с ног до головы. — Турист, что ли? Вид у тебя, милок, будто ты лешего встретил или медведя.
— Почти, — Сергей криво, нервно усмехнулся. — На озере был. На дальнем, безымянном. Лодку утопил. Чуть сам не остался.
— На Черном-то? — женщина покачала головой, отсчитывая сдачу. — Ох, и несет вас, городских, туда. Гиблое место. Нечистое.
— Да уж. Если б не местный дед, там бы и плавал сейчас.
Продавщица замерла с бутылкой в руке. В магазине стало очень тихо.
— Какой дед? — спросил она изменившимся голосом.
— Да Митрич. Местный ваш. На лодке такой старой, деревянной. Долбленке. Вытащил меня из воды, до берега довез.
Бутылка выскользнула из рук продавщицы. Стеклянный звон не последовал — она упала на мешок с сахаром, но покатилась по полу. Женщина побледнела так, что стала одного цвета с побелкой на печке.
Пара местных мужиков, пивших пиво в углу у столика, замолчали и уставились на Сергея тяжелыми взглядами.
— Ты, мил человек, не шути так, — тихо, почти шепотом сказала продавщица. Губы ее дрожали. — Грех это. Нельзя над мертвыми шутить.
— Да какие шутки?! — Сергей начал злиться, усталость и стресс давали о себе знать. — Я вам серьезно говорю! Спас он меня! Дед такой, крепкий. В плаще брезентовом, старом, зеленом. Кепка на глаза надвинута. Гребет одним веслом, мастерски. И просил жене передать, Нюре... Сказал, в крайнем доме живет, с синими ставнями. Что лодку он починил, мол, пусть не ругается.
Продавщица грузно опустилась на табурет, схватившись за сердце.
— Нюра-то, бабка моя крестная, Анна Ивановна... Померла она пять лет уж как, — прошептала она, глядя сквозь Сергея. — А Митрич... Дмитрий Кузьмич, муж ее... Он же в девяносто восьмом пропал. Осенью. Как раз в сентябре, числа пятнадцатого.
У Сергея по спине пробежал ледяной холодок, похлеще, чем от озерной воды. Волосы на затылке зашевелились.
— Как пропал? — голос сел окончательно.
— Да так. Ушел на озеро Черное сети проверять и не вернулся. Лодка у него была, верно говоришь, долбленка, сам тесал из осины. И плащ тот брезентовый он не снимал никогда, любил его. Искали его всем миром, милиция приезжала, водолазы из города. Не нашли. Ни тела, ни лодки. Говорят, в трясину его затянуло или сердце прихватило. А Нюра его ждала до самой смерти. Каждое утро к окну подходила, всё смотрела на дорогу. Умерла с его фотографией в руках.
Сергей стоял, вцепившись в прилавок, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Мир вокруг качнулся.
— Но я же с ним говорил... — пробормотал он. — Я в лодке его сидел. Она тиной пахла и ладаном. Он меня за куртку тащил, рука у него жесткая была, сильная...
— Бог тебе судья, парень, — глухо сказал один из мужиков в углу, размашисто перекрестившись. — Видать, не время тебе еще помирать, раз сам Митрич тебя с того света вытолкнул. Он мужик строгий был при жизни, но справедливый. Смотритель наш.
Сергей вернулся в город, но город его не принял.
Шум машин, суета в метро, бесконечные рабочие совещания, графики, дедлайны — все это казалось теперь картонной декорацией. Фальшивкой. Он не мог спать. Стоило закрыть глаза — и он видел черную воду, серый туман и пристальный взгляд из-под козырька кепки. Слышал скрип весла.
«Я сошел с ума, — думал он, сидя ночью на кухне. — Это была галлюцинация. Гипотермия. Кислородное голодание мозга. Я сам выплыл, сработал инстинкт, а мозг в стрессе придумал спасителя, чтобы не так страшно было умирать. Защитная реакция психики».
Он пытался убедить себя в этом. Читал медицинские статьи про галлюцинации при переохлаждении.
Но фраза «Лодку я починил» не давала ему покоя. Она сидела в голове занозой. Зачем галлюцинации говорить про ремонт лодки? Зачем передавать привет покойной жене?
Через месяц, в конце октября, когда уже выпал первый снег, он не выдержал.
Он позвонил двум старым институтским друзьям, Андрею и Виктору.
— Ребята, помощь нужна. Дело на миллион. Надо на одно озеро съездить. Снарягу дорогую утопил, хочу поискать. Там спиннинг японский, жалко.
Друзья удивились такой одержимости из-за «палок», но согласились — давно хотели выбраться на природу, развеяться. Сергей не стал рассказывать им про призрака. Посчитают психом, сдадут в клинику.
Они приехали на мощном катере, который притащили на прицепе. Озеро встретило их свинцовым небом, ледяным ветром и мелким колючим снегом. Лес стоял голый, черный и мрачный.
— Ну и дыра, — поежился Виктор, глядя на воду. — Серега, ты маньяк. Где ты тут утонул-то?
— Там, ближе к середине.
Они полдня утюжили дно "кошкой" и мощным поисковым магнитом, но кроме гнилых коряг ничего не зацепили. Глубина там была приличная, метров шесть, и дно илистое — затянуло, видимо, резинку и снасти в ил навсегда.
— Серега, всё, хорош! — взмолился Андрей, когда стемнело. — Поехали на берег, замерзли как черти. Ну его к лешему, этот спиннинг. Купишь новый.
— Давайте вон к той косе, — Сергей указал рукой на место, где его высадил Митрич. — Просто проверим. И домой.
Они причалили. Каменистая коса была пуста и уныла. Сергей выпрыгнул на берег, прошелся по гальке, сам не зная, что ищет. Следы? Их давно смыло дождем.
— Смотрите! — вдруг крикнул Виктор, стоявший чуть поодаль, у границы леса.
Он стоял возле кучи нанесенного ветром валежника и мусора, наполовину засыпанного песком и припорошенного снегом.
Сергей подошел. Сердце ухнуло вниз, в желудок.
Из песка торчал почерневший, полусгнивший, обросший мхом остов деревянной лодки.
Это была она.
Та самая долбленка. Узкая, длинная. Форма носа, изгиб бортов — он узнал ее мгновенно, хотя она выглядела так, будто пролежала здесь не один десяток лет. Дерево было мягким, как губка, местами рассыпалось в труху от прикосновения.
— Старье какое, — пнул борт ногой Андрей. — Век тут лежит, наверное. Музейный экспонат.
Сергей опустился на колени прямо в мокрый снег. Дрожащими руками он начал разгребать мусор внутри корпуса.
— Ты чего там ищешь? Клад? — усмехнулся Виктор.
Сергей не ответил. Он лихорадочно очищал дно лодки.
В том месте, где у долбленок обычно бывает самое слабое место — трещина по днищу, идущая вдоль волокон — он увидел это.
В гнилое, черное, мертвое дерево был вбит клин.
Массивный деревянный клин.
Но он не был гнилым.
Это была свежая осина.
Клин был светло-желтым, почти белым на фоне черной гнили. Он пах смолой и живым деревом. Срез был идеально чистым, ровным, словно его стесали вчера острым топором. Вокруг клина старая древесина крошилась от прикосновения пальца, а сам клин сидел намертво, стягивая, «леча» мертвую лодку, не давая трещине разойтись.
— Что за чертовщина... — пробормотал Виктор, перестав улыбаться. Он наклонился ближе. — Лодка гнилая в хлам, рассыпается, а чопик этот — свежий. Совсем свежий. Кто его сюда вбил? И зачем? В труху-то?
Сергей провел пальцем по свежему срезу. Палец ощутил шероховатость живого, недавно срубленного дерева.
— «Лодку я починил», — прошептал Сергей, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы. — «Пусть Нюра не серчает».
Слезы, которых он не лил с самого детства, даже на похоронах отца, вдруг хлынули потоком. Это было физическое доказательство. Невозможный, материальный след чуда в рациональном мире.
Митрич действительно починил свою призрачную лодку. Починил, будучи мертвым уже двадцать с лишним лет. Он подготовил ее, чтобы она могла удержаться на воде в ту страшную ночь. Чтобы спасти чужака, глупого, жадного городского чужака, которого видел первый раз в жизни.
Сергей вернулся из той поездки другим человеком. Словно что-то сломалось внутри него, какой-то жесткий каркас, и на его месте выросло что-то новое, живое.
Скептицизм, который был его броней, рассыпался в прах. Он понял, что мир гораздо шире, сложнее и, главное, добрее, чем его сухие инженерные схемы. Что смерть — это не просто выключение рубильника и темнота. Что любовь, ответственность и забота — это силы, способные преодолеть даже границу миров.
В следующие выходные он снова поехал в Сосновку. Один.
Нашел тот самый дом с синими ставнями. Он стоял заколоченный, сиротливый, заросший бурьяном.
Сергей узнал у соседей, где похоронена Нюра. Пришел на старое сельское кладбище. Могилки были ухоженные, но скромные. Рядом с могилой Анны Ивановны стоял простой, покосившийся деревянный крест с выцветшей табличкой: «Дмитрий Кузьмич (Митрич). 1935 - 1998 (пропал без вести)».
Это был кенотаф — пустая могила. Тела там не было.
Сергей весь день работал на кладбище. Поправил кресты, покрасил оградку свежей краской, выполол сорняки, убрал сухую траву.
Вечером он положил на холмик под крестом Митрича свою "счастливую" зажигалку Zippo.
— Пусть будет свет, отец, — тихо сказал он. — И тепло. Спасибо тебе. Лодка держит.
В деревне он разыскал племянницу Нюры — Татьяну. Она работала учительницей литературы в местной школе, жила одна, воспитывала дочь-подростка. Тихая, скромная женщина с грустными серыми глазами, в которых читалась застарелая усталость.
Сергей пришел к ней с тортом и чаем. Рассказал ей историю про лодку, ничего не утаивая. Он ждал, что она выгонит его или вызовет врачей.
Но она не засмеялась. Не покрутила пальцем у виска. Она слушала внимательно, и по ее лицу текли слезы.
— Дядя Митя всегда такой был, — сказала она, вытирая глаза платком. — Всем помогал, себя не жалел. И тетю Нюру любил больше жизни. Значит, не ушел он отсюда. Стережет нас.
Сергей стал ездить в Сосновку каждые выходные. Сначала — под предлогом ухода за могилами. Потом — чтобы помочь Татьяне починить протекающую крышу. Потом — перебрал проводку в школе. А потом — просто потому, что его тянуло туда, к людям, к теплу, к простому человеческому общению, которого он так долго избегал.
Он перестал быть одиночкой. Он понял главную ошибку своей жизни: одиночество — это не сила и не честность. Одиночество — это тупик. Сила — это когда есть ради кого чинить лодку, даже если ты уже умер. Сила — это когда тебя ждут.
Через год Сергей и Татьяна поженились. Скромно, без пышных торжеств, в сельской церкви.
Сергей уволился с нервной работы в мегаполисе, продал квартиру. Открыл в райцентре небольшую мастерскую по ремонту электроники и бытовой техники — руки у него были золотые, и клиенты стояли в очередь.
Они купили дом в Сосновке — не тот, с синими ставнями, а по соседству. Дом Митрича и Нюры они решили не продавать и не перестраивать, а сохранить как память, как музей семьи, лишь поддерживая его в порядке.
Сергей часто ходит на рыбалку. Он все так же любит утреннюю тишину и туман над водой. Но теперь он никогда не берет лишнего. Поймал пару рыбин на ужин — и домой. И каждый раз, выплывая на своей новой лодке на утреннюю зорьку, он смотрит на густой белый туман и тихо, с улыбкой говорит:
— Спасибо, Митрич. Всё нормально. Живем.
А дома его ждут. Горит свет в окнах, пахнет пирогами, и этот свет, как маяк, важнее всех трофейных щук на свете.