Он шёл по улице Революционеров, и на спину ему падал снег — редкий, пушистый, не спеша. Из-под капюшона он смотрел на дорогу. Смена кончилась поздно. Новый год подкрадывался, как тихий посетитель в приёмный покой — неизбежно и без лишнего шума.
Под ногами хрустел снег. Фонари освещали не всю улицу, а отдельные её куски: вот снежинки кружились в медленном танце, вот тёмный промежуток, где уже ничего не разглядеть, кроме силуэта голых деревьев. Лес тропы слева была чёрным провалом, поглощавшим свет и звук.
Он шел медленно. Усталость была не тяжёлой, а рассеянной, как этот снег. В голове, как на автомате, прокручивались последние часы: плановая аппендэктомия, дежурный вызов к пожилому мужчине, с приступом — несерьёзно, отлежался бы и дома, но родственники перестраховались. Всё прошло гладко. Слава Богу. В канун праздника хотелось тишины.
Он любил этот путь. После яркого, стерильного света операционной и гулких коридоров больничного комплекса здесь было тихо и по-человечески несовершенно. Следы машин петляли по снегу, теряясь в темноте. Где-то впереди угадывалось начало Тропы здоровья. Оттуда зимой иногда доносился скрип лыж, а летом — стук роликов. Ритм города. Его ритм.
Навстречу, шурша колёсами по снежной каше, проехала машина, осветив его на мгновение красным задним светом. В окнах многоэтажек горели огни — жёлтые, зелёные от гирлянд, синие от телевизоров. Люди готовились. Нарезали салаты, надували шарики детям, спорили о том, во сколько сесть за стол. Обычная жизнь, которую он, в своем отдельном мире белых стен и зелёного поля операционной, охранял от всего самого страшного.
Он вспомнил, как сегодня, уходя, заглянул в палату к тому самому старику. Тот уже дремал, а на тумбочке у него лежала открытка с видом и надписью «С Новым годом!». От сына, наверное. Или от сослуживцев. У старика было лицо, изрезанное морщинами, как эта улица — колеями. Лицо человека, который многое видел и теперь просто ждал, когда можно будет поспать. В этом была какая-то простая, ясная правда.
На перекрёстке он остановился, стоял и смотрел, как дорога, изгибаясь, уходит вниз, к центру, где уже, наверное, горела ёлка на Пионерской. Туда он не пойдёт. Его дом был здесь, в одном из этих тёмных пока домов, с окном, в котором жена оставит ему свет на кухне.
Он постоял и пошёл дальше. Снег падал ему на плечи, на капюшон. Он был частью этой ночи, этой улицы, этого города, который готовился к празднику, даже не подозревая, что его самый простой и важный праздник — это вот такие тихие возвращения. Возвращения тех, кто следил, чтобы утро для всех наступало как обычно. Чтобы дети просыпались. Чтобы старики могли дремать у открытки. Чтобы жизнь, со всеми её кривыми домами и изогнутыми дорогами, продолжалась.
Он свернул в свою подворотню. За спиной осталась улица Революционеров, фонари, падающий снег и тихий гул города, засыпающего в ожидании нового года. В кармане зазвонил телефон — наверное, жена. Он ускорил шаг. Пора домой.
PS:
Этот хирург, идущий домой, даже не подозревает, что его пациент с «приступом» — это тот самый Сергей Иванович, чью историю мы недавно прожили. Возможно, тот самый «приступ» был не сердечным, а душевным — тем самым, что накрывает после тяжёлого разговора в бане. И медик, сам того не ведая, оказался следующим звеном в цепи помощи этому человеку. Не словом, а молчаливым профессионализмом и капельницей.
В этом и есть красота малого города — всё связано невидимыми нитями. Площадь, баня, Хиркомплекс на Революционеров, «косой дом» — все эти точки складываются не просто в карту, а в карту человеческих состояний. И в канун Нового года по ней бредут самые разные люди, каждый со своим грузом, даже не догадываясь, как близко они порой проходят друг от друга.
--‐--------
Михаил Матвеев.
Этюды в белых тонах.