Когда мы с мужем поженились, мне было всего 23, и я понятия не имела, что вступаю в брак не только с мужчиной, но и с его мамой. Та была весьма колоритной дамой: крикливая, взыскательная, но при этом всячески настаивала, что воспитывала сына сама и знает лучше всех, «как и что должно быть в семье».
Помню нашу первую встречу как сейчас. Саша привёз меня знакомиться — я надела своё лучшее платье, купила торт в хорошей кондитерской, волновалась так, что руки тряслись. Дверь открылась, и на пороге стояла женщина с таким выражением лица, будто ей принесли не невесту сына, а повестку из налоговой.
— Это и есть твоя Лена? — спросила она, глядя мимо меня на Сашу. — Худенькая какая. Детей рожать сможет вообще?
Я стояла с тортом в руках и не знала, куда деться. Саша как-то неловко хихикнул и сказал: «Мам, ну ты что». На этом защита закончилась.
За столом она расспрашивала меня так, будто проводила собеседование на должность уборщицы. Кто родители, где работают, какое образование, умею ли готовить, убираться, стирать руками. Когда я сказала, что у нас дома стиральная машина, она фыркнула:
— Машина! Руками надо уметь. А то развелось белоручек — ни борща сварить, ни мужа накормить.
Торт она, кстати, даже не попробовала. Сказала, что у неё «от магазинного изжога».
Как я стала «ежедневным обслуживанием»
Первые годы после свадьбы я честно пыталась завоевать её расположение. Приезжала в гости с гостинцами, помогала с уборкой перед праздниками, выслушивала бесконечные истории о том, как тяжело ей было растить Сашу одной после развода.
— Ты даже не представляешь, Лена, каково это — одной тянуть ребёнка. Ночами не спала, на трёх работах пахала. А он вырос и что? Женился на первой встречной.
«Первая встречная» — это я, если что. Мы с Сашей к тому моменту встречались три года.
Постепенно «помощь» превратилась в обязанность. Сначала это были мелочи: «Лена, подбрось меня до поликлиники, у меня давление» или «Можно я у вас побуду пару дней, пока ремонт у сестры закончится?»
Эти «пару дней» растянулись на полтора месяца. Она спала в нашей спальне — мы с Сашей переехали на диван в гостиной. Каждое утро начиналось с замечаний:
— Лена, ты что, опять яичницу жаришь? Саше нельзя столько жареного, у него желудок слабый.
— Нина Павловна, он сам просил...
— Он просил! А ты голова есть или нет? Жена должна следить за здоровьем мужа. Вот я своему покойному Володе никогда жареного не давала.
Покойный Володя, к слову, ушёл от неё, когда Саше было пять. Но она упорно называла его «покойным» — видимо, в её версии реальности он умер от тоски по ней.
Когда ремонт у сестры наконец закончился, свекровь уехала, но привычка осталась. Теперь она звонила по три раза в день:
— Лена, мне плохо, приедь.
Я бросала всё и ехала через весь город. Приезжала — она сидела перед телевизором и пила чай.
— А, это ты. Ну раз приехала, помоги мне шкаф разобрать. А то спина болит, сама не могу.
Мы разбирали шкаф до вечера. Потом она говорила:
— Ну раз уж ты здесь, свари мне суп. А то сил нет готовить.
Я варила суп. Потом мыла посуду. Потом протирала пыль, потому что «ты молодая, тебе нетрудно». К ночи возвращалась домой, где меня ждали голодные дети и муж с вопросом: «А что на ужин?»
Один раз я честно сказала мужу:
— Саша, это твоя мама. Может, ты её отвезёшь к врачу? Мне завтра отчёт сдавать, я не успеваю.
Он посмотрел на меня с таким видом, будто я предложила оставить родную бабушку зимой на обочине шоссе — босиком.
— Лен, ну она к тебе ближе живёт. Тебе же несложно. И вообще, она с тобой лучше ладит.
«Лучше ладит» — это он так называл её способность командовать мной без сопротивления. С ним-то она была шёлковая: «Сашенька, сынок, как ты устал, отдохни». А мне — «Лена, ты что, посуду так моешь? Переделывай».
Истории из поликлиники
Больше всего я намучилась с её походами к врачам. Нина Павловна была из тех пациентов, которых врачи запоминают надолго — и не в хорошем смысле.
Однажды мы сидели в очереди к терапевту. Перед нами была молодая женщина с ребёнком — малышу было плохо, он плакал, температурил. Нина Павловна громко сказала:
— Развели тут детский сад. Везут больных детей, а мы, старики, сиди жди.
Женщина обернулась, и я увидела у неё слёзы на глазах. Мне было так стыдно, что я хотела провалиться сквозь землю. Попыталась извиниться взглядом, но свекровь продолжала:
— В наше время детей дома лечили. Чай с малиной — и всё. А сейчас по любому чиху в поликлинику тащат.
— Нина Павловна, — прошептала я, — может, не надо так громко?
— А что? Я правду говорю. Или мне уже и рот открыть нельзя?
В кабинете у врача она устроила допрос бедному терапевту:
— А вы точно врач? Что-то молодая больно. Сколько вам лет? У меня внучке столько же, она ещё в институте учится.
Врач — милая девушка лет тридцати — терпеливо объясняла результаты анализов. Нина Павловна перебивала:
— А вот в советское время врачи были врачи! Сразу видели, что болит. А вы всё анализы, анализы. Денег содрать хотите?
— Это бесплатные анализы по ОМС, — устало сказала врач.
— Бесплатно! Скажите ещё! Государство платит, а государство — это мы, налогоплательщики.
Когда мы вышли, я не выдержала:
— Нина Павловна, зачем вы так с врачом? Она же помочь пытается.
— Помочь! Таблеток навыписывала на тысячу рублей. А у меня пенсия какая, ты знаешь?
Пенсия у неё была неплохая, плюс доплаты как ветерану труда. Но она экономила на лекарствах, а потом жаловалась, что ей плохо. И я снова ехала через весь город.
Праздники как испытание
Отдельная история — это семейные праздники. Каждый Новый год превращался в марафон на выживание.
Начиналось всё за неделю до праздника. Нина Павловна звонила:
— Лена, надо у меня убраться. Гости придут, а у меня бардак.
«Бардак» — это пылинка на телевизоре. Но я приезжала и убиралась: мыла окна (в декабре!), перебирала шкафы, чистила люстру, которую она не позволяла трогать весь остальной год.
Потом она инспектировала мою работу:
— Это что, ты так пол помыла? Вон в углу разводы. Перемывай.
Я перемывала. Потом она находила пыль на карнизе. Потом — пятно на скатерти, которое там было ещё при Брежневе.
В сам Новый год я приезжала к ней в шесть утра — помогать готовить. Резала салаты, лепила пельмени, накрывала на стол. Она стояла над душой и комментировала:
— Оливье так не режут. Кубики должны быть одинаковые. Ты что, линейку никогда не видела?
— Нина Павловна, это же просто оливье...
— Просто! Вот именно что у тебя всё просто. Абы как. Тяп-ляп.
К вечеру приезжали гости. Нина Павловна расцветала, принимала комплименты:
— Ой, всё сама, сама! Весь день у плиты стояла. Сашенька, правда же, мама старалась?
Саша кивал. Я сидела с улыбкой, приклеенной к лицу.
После праздника, когда гости расходились, она говорила:
— Ну, Лена, посуду помой и можешь ехать. Только аккуратно, у меня сервиз хороший, ещё от мамы достался.
Я мыла посуду до часу ночи. Потом ехала домой по пустым улицам, а мой собственный салат так и стоял в холодильнике нетронутым — не успела приготовить для своей семьи.
«Такие, как ты, весь город»
Были моменты, когда я пыталась поговорить с ней по душам. Думала: может, она просто не умеет выражать чувства? Может, за этой колючестью — одинокая женщина, которая боится быть ненужной?
Однажды, когда мы пили чай после очередной уборки, я сказала:
— Нина Павловна, я хочу, чтобы у нас были хорошие отношения. Я стараюсь, правда. Скажите, что мне сделать, чтобы вам угодить?
Она посмотрела на меня долгим взглядом и ответила:
— Угодить? Ты думаешь, ты какая-то особенная? Таких, как ты, сейчас весь город. Ничего выдающегося. Саша мог бы найти и получше, но уж какая есть.
Я молча допила чай и уехала. В машине плакала. Потом вытерла слёзы и поехала в магазин — надо было купить продукты на неделю. Жизнь продолжалась.
Даже мои дети, забегая к «бабушке», слышали не «Как вы выросли!», а «Опять без тапок пришли! Сколько раз говорить — разувайтесь в прихожей!»
Дочка однажды спросила:
— Мам, а почему бабушка Нина всегда такая сердитая?
— Она не сердитая, солнышко. Просто... строгая.
— А бабушка Валя не строгая. Она нам конфеты даёт и сказки читает.
Бабушка Валя — это моя мама. Которая, к слову, за все двадцать лет ни разу не попросила меня убраться у неё или отвезти куда-то. Хотя жила одна и тоже болела.
Когда стало совсем тяжело
После семидесяти у Нины Павловны начались серьёзные проблемы со здоровьем. Давление, сердце, суставы — всё навалилось разом. Она стала забывать вещи, путать дни недели, срываться по пустякам.
Врачи говорили, что нужен постоянный присмотр. Саша предложил нанять сиделку. Нина Павловна устроила истерику:
— Чужого человека в мой дом?! Да никогда! У меня есть семья!
Под «семьёй» она имела в виду меня.
Я стала приезжать каждый день. Утром завозила детей в школу, потом мчалась к свекрови, готовила завтрак, давала таблетки, убиралась. К обеду ехала на работу — я работала бухгалтером в небольшой фирме, начальство входило в положение и разрешало гибкий график. Вечером — снова к ней: ужин, таблетки, измерить давление, уложить спать.
Домой возвращалась к десяти. Дети делали уроки сами. Саша ужинал полуфабрикатами. Я падала на кровать и засыпала мгновенно, чтобы утром начать всё сначала.
Однажды я заболела — обычная простуда, температура 38. Позвонила Саше:
— Я не могу сегодня к маме. Приедь ты, пожалуйста.
— Лен, я на работе. Не могу отпроситься. Может, Машка съездит?
Машка — его сестра. Та самая золовка, которая жила в соседнем доме от свекрови и за все годы ни разу не предложила помощь.
— Позвони ей сам, — сказала я.
Он позвонил. Маша сказала, что у неё «дела». Какие дела — непонятно, она не работала.
В итоге я встала с температурой, села в машину и поехала. Нина Павловна встретила меня словами:
— Что-то ты бледная. Заболела, что ли? Вот только не хватало мне твоих микробов.
— Нина Павловна, мне плохо. Я приехала, потому что больше некому.
— Ой, да ладно тебе. Подумаешь, насморк. В наше время с температурой на завод ходили, и ничего.
Я сварила ей кашу, дала таблетки, помыла посуду и уехала. Дома выпила парацетамол и легла. Саша пришёл с работы и спросил:
— Ты маме звонила?
— Саша, я весь день у неё была. С температурой.
— А, ну хорошо. А ужинать что будем?
В тот момент я впервые подумала, что надо что-то менять. Но не изменила ничего.
Последний год
Последний год её жизни был самым тяжёлым. Нина Павловна почти не вставала, путала меня с какой-то Зиной (понятия не имею, кто это), иногда не узнавала Сашу.
Я бросила работу — другого выхода не было. Муж сказал, что ничего страшного, он заработает на двоих. Дети уже выросли и жили отдельно.
Каждый день я приезжала к ней в восемь утра и уезжала в десять вечера. Кормила с ложки, меняла бельё, переворачивала, чтобы не было пролежней. Вызывала врачей, договаривалась с медсёстрами на уколы.
Маша появлялась раз в месяц — с тортиком и улыбкой. Сидела полчаса, говорила: «Мамочка, как ты? Мы тебя любим!» — и уезжала. Нина Павловна в её присутствии оживала:
— Машенька пришла! Доченька моя! А Лена где? Опять куда-то делась?
Я в это время стояла в кухне и готовила обед.
Один раз Маша сказала мне:
— Лена, ты такая молодец. Я бы так не смогла. Ты прямо святая.
— Маша, ты живёшь в соседнем доме. Могла бы приходить почаще.
— Ой, ну ты же знаешь, у меня Петя, внуки... Некогда совсем.
Петя — её муж — работал. Внуки жили в другом городе. Но «некогда».
Когда Нине Павловне стало совсем плохо, врач сказал, что счёт идёт на дни. Я позвонила Маше:
— Приезжай. Маме плохо.
— Сейчас не могу. Вечером приеду.
Вечером она не приехала. А ночью Нина Павловна умерла. Рядом была только я — держала её за руку, хотя она меня уже не узнавала.
Бумаги, на которые не хочется смотреть
Похороны, поминки, бесконечная беготня с документами — всё это легло на меня. Маша плакала, Саша был в прострации. Я организовывала: заказывала гроб, договаривалась со священником, обзванивала родственников.
На кладбище Маша рыдала громче всех:
— Мамочка! Как же мы теперь без тебя!
Я стояла молча. Слёз не было. Только усталость — глухая, многолетняя.
Через месяц позвонил адвокат. Сказал, что Нина Павловна оставила завещание и просила вскрыть его в присутствии всех членов семьи.
Мы собрались в нотариальной конторе: Саша, Маша с мужем, и я. Адвокат — пожилой мужчина в очках — достал конверт.
— Нина Павловна просила передать, что это её последняя воля, обдуманная и взвешенная.
Он вскрыл конверт и начал читать.
Квартира — Маше. Дача — Маше. Все украшения, включая бабушкино кольцо, которое Нина Павловна обещала моей дочери — внучке Маши. Сберегательный счёт — поделить между Машей и Сашей.
Я слушала и ждала. Может, хоть что-то. Хоть слово благодарности. Хоть «спасибо Лене за помощь».
Адвокат перелистнул страницу:
— Здесь есть отдельный пункт. «Относительно Елены Викторовны, жены моего сына».
Я подняла голову.
Адвокат прочитал:
— «Лена ничего не должна получать. Ведь она делала всё по доброй воле. Это был её выбор, и я ей ничего не должна».
Тишина.
Маша кашлянула. Саша смотрел в пол. Я сидела и не могла пошевелиться.
— Это всё? — спросила я.
— Да, — адвокат снял очки. — Мне очень жаль.
Я встала и вышла. Не хлопала дверью, не устраивала сцен. Просто вышла.
Сцена после пьесы
В машине я сидела минут двадцать, глядя в одну точку. Потом позвонила маме:
— Мам, можно я приеду?
— Конечно, солнышко. Что случилось?
Я приехала к ней и впервые за долгое время заплакала. Рассказала всё — про завещание, про «добрую волю», про двадцать лет. Мама слушала, гладила меня по голове и молчала.
Потом сказала:
— Ты знаешь, доченька, некоторые люди просто не умеют быть благодарными. Это не твоя вина. Ты делала то, что считала правильным.
— Но она... Она написала, что я сама выбрала. Как будто я навязывалась.
— А ты и выбрала. Ты выбрала быть хорошим человеком. Это не стыдно.
Саша позвонил вечером:
— Лен, ты где? Поехали домой.
— Я у мамы. Приеду завтра.
— Ты чего, обиделась? Ну мама так решила, что я могу сделать?
— Саша, ты за двадцать лет мог сделать очень много. Ты выбрал не делать ничего.
Он помолчал и отключился.
Ночью я думала. О себе, о своей жизни, о том, что потратила двадцать лет на человека, который считал меня обслуживающим персоналом. По доброй воле.
И знаете что? Я не жалею. Не потому что она это заслуживала — нет. Просто я иначе не могла. Это мой выбор — быть порядочным человеком, даже если другие этого не ценят.
Но после того завещания что-то изменилось. Я больше не чувствую себя обязанной угождать. Ни Маше, которая после похорон один раз написала: «Может, пообедаем?» — я не ответила. Ни родственникам мужа, которые раньше звонили только с просьбами.
С Сашей мы до сих пор вместе. Но разговор о его маме — закрытая тема. Он знает, что я думаю. Я знаю, что он не согласен. Мы научились жить с этим.
А главное — я научилась говорить «нет». Не грубо, не демонстративно. Просто спокойно: «Нет, я не могу. Нет, у меня другие планы. Нет, это не моя обязанность».
Двадцать лет я была удобной. Теперь я — свободная.
Если вы дочитали до конца — спасибо вам. Эта история далась мне непросто, но я рада, что поделилась ею. Возможно, кто-то узнает в ней себя или свою знакомую.
Буду благодарна за лайк — он помогает другим увидеть эту статью в ленте. Подписывайтесь на канал, здесь я рассказываю реальные истории о жизни, семье, отношениях.
И напишите в комментариях: а вам приходилось годами помогать людям, которые в итоге оказались неблагодарными? Как вы с этим справились? Жалеете или считаете, что поступили правильно?