Боль была ужасной. Она заполняла все, стирая границы между телом и сознанием. Света в родзале было слишком много, он резал опухшие веки, отражаясь от белых кафельных стен.
Семнадцатилетняя Таня, сжав зубы, издавала низкий стон, больше похожий на рычание затравленного зверя. Ее пальцы, белые от напряжения, впивались в руку матери. Крепкую, прохладную, с выпуклыми венами на тыльной стороне.
– Дыши, Танюша, дыши! Не зажимайся! – голос Галины Петровны пробивался сквозь туман боли, как луч сквозь толщу воды. Он звучал непривычно мягко, почти нежно. – Все хорошо, я с тобой. Вот-вот, еще немного.
Таня мутным взглядом нашла ее лицо. Мама была бледна, но ее губы были решительно сжаты, а глаза не отрывались от лица дочери.
Взгляд матери мелькнул где-то на краю сознания Тани, но тут же его смыло новой, чудовищной волной схватки.
– Не могу! – закричала она животным воплем. – Мама, вытащите ее из меня! Не хочу больше!
– Молчи, дура! – резко осадила ее Галина, и на секунду в голосе прозвучала знакомая, командная нотка. Но тут же смягчилась, погладила взмокшие от пота волосы дочери. – Все рожают и ты родишь. Тужься, когда скажут.
Акушерка посмотрела на монитор, потом властно сказала:
– Да, сейчас, мамочка, давай. Собери все силы. Раз, два, три!
Таня, собрав остатки сил, напряглась. Мир сузился до невыносимого чувства, что тело распадается на части. Потом – внезапное облегчение, граничащее с обмороком. И тихий, слабый, но такой ясный звук – писк. Не крик, а именно писк, будто чирикнула крошечная птичка.
– Девочка, – объявила акушерка, поднимая сморщенный комочек.
Таня, откидываясь назад, успела увидеть лишь темный пушок на макушке и крошечные, судорожно движущиеся ручки и ножки. Сердце в ее груди сжалось от невероятной, щемящей любви и острого страха. Она протянула руки.
– Дайте… Дайте мне ее…
– Сейчас, сейчас, обработаем, – акушерка деловито повернулась к столику, заслоняя ребенка от матери.
Галина Петровна неотрывно смотрела на внучку. Ее лицо было каменным, а в сердце бушевала настоящая буря. Она видела, как слабо шевелится малышка, как синеватый оттенок не сходит с ее крошечных пяточек и ладошек. Видела изможденное, еще детское лицо своей дочери и видела всю их будущую жизнь, как на кинопленке: крошечную комнатушку, пахнущую кашей и пеленками, вечно уставшую Таню с мешками под глазами, брошенный институт, злые перешептывания соседей, стыд перед родственниками.
Мысли неслись со скоростью света. Чудовищное решение созрело в ее голове еще давно, когда стало ясно, что уговорить Таню на аборт невозможно. Оно зрело в бессонные ночи, когда Галина слушала, как дочь ворочается в соседней комнате и плачет в подушку. Оно подкреплялось разговором с врачом из этой частной клиники, старым знакомым ее покойного брата, человеком не слишком щепетильным.
Он, выслушав ее, долго молча курил, а потом спросил: «Ты понимаешь, на что идешь, Галя? Это преступление».
Она кивнула. Ради будущего дочери, ради ее шанса на нормальную жизнь. Это был не акт жестокости, а хирургическая операция по ампутации больной конечности, чтобы спасти весь организм. Жестокая, но необходимая.
Теперь этот врач стоял рядом с акушеркой, тихо что-то говоря. Акушерка на секунду встретилась с Галиной взглядом и едва заметно кивнула. Договоренность была соблюдена.
– С ребенком что-то не так, – тихо, но четко сказал врач, подходя к Тане. – Очень слабая. Сильная гипоксия. Нужно срочно в реанимацию, под наблюдение.
– Что с ней? – попыталась приподняться Таня, охваченная паникой. – Что вы говорите?
– Успокойся, дочка, – Галина крепко прижала ее плечи к кушетке. – Докторам виднее. Они все сделают, дай им поработать.
Девочку, завернутую в стерильную пеленку, быстро вынесли из родзала. Таня провожала ее взглядом, полным слез и ужаса. Ей вкатили укол, от которого сознание поплыло. Она боролась со сном, цепляясь за руку матери.
– Мама, она выживет? Правда, выживет?
– Все будет хорошо, – монотонно повторяла Галина, глядя в пустоту. Ее рука лежала в руке дочери, но была безжизненной, как пластилин. – Спи, ты молодец.
Час спустя в палату вошла та же акушерка. Лицо ее было профессионально-скорбным.
– Мамаша… Примите наши соболезнования. Ваша дочка… Мы все сделали, что могли, но она слишком слабенькая была.
Таня дернулась, и казалось, что свет в ее глазах погас навсегда. Акушерка подсовывала какую-то бумагу на подпись. Говорила, что это стандартная процедура. Таня подписала, не глядя. Да и не видела она в тот момент ничего!
Галина, сидя на стуле, внимательно проследила, как дочка подписала заранее подготовленную отказную на ребенка и только потом заплакала.
Это были не наигранные слезы. Это были слезы настоящего горя, горя от содеянного, от тяжести выбора, от потери внучки.
***********************
А начиналось все за девять месяцев до этого, весной, когда сирень за окнами общежития только-только отцвела, осыпая лепестками потрескавшийся асфальт. Таня, первокурсница педагогического, была самой обычной девушкой: немного робкой, мечтательной, с огромной, еще нерастраченной нежностью внутри. На вечеринке у одногруппницы она познакомилась с Андреем. Он был старше, учился на четвертом курсе политеха, играл на гитаре и смотрел на мир со снисходительным превосходством, которое так пленяет в девятнадцать лет. Для него это был мимолетный роман, летнее приключение. Для Тани первая, настоящая любовь.
Она летала по улицам, не замечая ни жары, ни усталости. Писала ему глупые стихи, слушала ту музыку, что любил он, и думала, что счастливее ее нет никого на свете. Когда у нее случилась задержка, первым чувством был не страх, а какая-то безумная, восторженная надежда: «Это навсегда. Теперь он точно не уйдет». Она купила тест в аптеке на окраине, где ее никто не знал, и сделала его в каморке уборщицы в институте, дрожащими руками. Две полоски.
Она позвонила Андрею, голос ее звенел от волнения: «Андрей, нам нужно встретиться. Это очень важно». Они встретились в скверике у автовокзала. Он был в хорошем настроении, рассказывал о новой музыкальной группе. Таня, не в силах ждать, выпалила новость, глядя ему прямо в глаза, ожидая увидеть там удивление, а потом радость, объятия, слова «все будет хорошо».
Он замолчал. Докурил сигарету, тщательно раздавил окурок о лавочку. Его лицо стало сосредоточенным и чужим.
– Ты уверена? – спросил он глухо.
– Да. Я сделала тест.
– Черт… – Он провел рукой по лицу. – Тань, это… это очень серьезно. Нам надо подумать.
– О чем думать? – прошептала она, чувствуя, как земля уходит из-под ног. – Это же наш ребенок.
– Наш ребенок, – он повторил эту фразу, как нечто абсурдное. – Послушай. Я не готов. Учеба, потом армия, работа… У меня нет ничего и у тебя нет. Ты хочешь растить его в общежитии или у своих родителей?
– Мы как-нибудь… – начала она, но он перебил ее.
– Нет, Таня. Не «как-нибудь» – его голос был жестким. – Ты должна быть разумной. Есть только один нормальный выход. Я помогу с деньгами, если хочешь. Но я не могу… Я не могу взять на себя такую ответственность. Извини.
Он встал, потрепал ее по плечу, как приятеля, и быстро зашагал к остановке. Через пару минут подошел автобус, и он скрылся в его салоне, не оглянувшись ни разу. Это и был тот самый уход «по-английски» — циничный, без прощания, без сожалений.
Домой, в родительский дом, она возвращалась в состоянии, близком к кататонии. Отец, Василий Семенович, инженер на заводе, человек немногословный и жесткий, принял известие с молчаливым укором. Мать, Галина Петровна, женщина с железным характером и четкими представлениями о том, как должна складываться жизнь, устроила форменный разнос.
– Аборт! – заорала она, когда Таня, рыдая, выложила правду за кухонным столом. – Тут даже думать нечего! Ты жизнь себе сломаешь и нам с отцом покоя не будет! Бросишь институт, люди будут тыкать пальцем! Ты хоть понимаешь, что творишь?!
– Я не могу его убить! – кричала Таня в ответ, натирая ладонями виски. – Это мой ребенок! Я его чувствую!
– Ты ничего не чувствуешь! У тебя гормоны играют! – парировала Галина. – Он тебя бросил, этот твой принц! А ты теперь на всю жизнь с ярмом на шее останешься! Единственный шанс – избавиться сейчас, пока не поздно!
Василий Семенович, хмурясь, добавил: «Мать права, Таня. Нужно уметь принимать тяжелые решения, раз уж ты оказалась настолько глупой, чтобы забеременеть». Под «тяжелыми» он, как и Галина, подразумевал только одно.
Жизнь превратилась в бесконечную войну. Давление было тотальным. Галина приводила примеры «распутных девок», чья жизнь пошла под откос, сыпала цифрами о стоимости памперсов и молочных смесей, рисовала мрачные картины одинокого материнства в бедности. Таня упиралась из последних сил. Она перестала есть, когда была дома лежала в своей комнате, слушая, как родители за стеной говорят о ней в третьем лице: «Ну что с ней делать-то будем? Совсем обалдела».
И вот, в один из таких вечеров, когда девушка уже почти сдалась, чувствуя себя загнанной в угол, мать вошла к ней не с криком, а с чашкой теплого молока. Села на край кровати.
– Ладно, хватит. Рожай, коли так хочешь.
Таня подумала, что ослышалась.
– Правда?
– Правда, но с условиями, – Галина подняла на дочь жесткий взгляд. – Я все беру в свои руки. Врача я найду, в хорошую клинику устроим. Ты будешь слушаться меня во всем. Потому что я твоя мать. И я буду с тобой на родах.
Таня, рыдая от облегчения, кивала, целовала матери руки. Ей казалось, что это капитуляция, что мама, скрепя сердце, все же приняла ее выбор. Она не видела расчетливой холодности в глазах Галины, не понимала, что та уже обдумала в голове план «Б». Единственный, по ее мнению, спасительный выход.
****************************
Последующие пять лет после родов, стали для Тани одним долгим, серым днем. Она, как зомби, закончила институт, получила диплом, но мечта о работе с детьми умерла в тот день в роддоме.
Она устроилась в архив при мэрии – тихое, пыльное место, где можно было целый день перекладывать бумаги, почти не разговаривая с людьми. Жила одна в квартире, доставшейся от бабушки. Отношения с матерью стали формальностью – редкие звонки, сухие встречи по праздникам. Галина пыталась сблизиться, но наталкивалась на ледяную стену.
Логика горя была иррациональна: раз мать была там, значит, частично виновата в том, что все закончилось плохо.
Отец умер через три года от остановки сердца, и на его похоронах они с матерью стояли порознь, разделенные пропастью общего горя, которое не сблизило, а отдалило их еще больше.
Все изменилось в один душный июньский день. Автобус, на котором Таня ехала в соседний район за справкой, сломался. Водитель, ругаясь, открыл капот, и пассажиры высыпали на обочину, чтобы не задыхаться в духоте. Таня отошла в сторону, прислонилась к чугунной ограде. И тут до нее донесся детский смех.
Она машинально повернула голову. За забором с выцветшей вывеской «Детский дом «Ласточка»» был двор со ржавыми качелями и песочницей. И дети, много детей. Но взгляд Тани, словно наведенный невидимым лучом, сразу выхватил одну девочку.
Та не бегала, не кричала. Она сидела на бортике песочницы, сосредоточенно что-то рассматривая у себя в ладошках. Ей могло быть лет пять. Солнце, пробиваясь сквозь листву старой липы, золотило ее волосы. И это были не просто светлые волосы. Это был редкий медный оттенок, с явной рыжинкой, как у осеннего кленового листа.
Лицо девочки… Таня замерла. Она видела красивых детей в рекламе, но девочка была не такой. Черты были не кукольными, а удивительно гармоничными, тонкими: серо-зеленые, миндалевидные глаза, длинные ресницы, вздернутый носик с веснушками, очень четкая, изящная линия губ. И дело было не только в красоте.
Девочка, видимо, не поделив что-то с подружкой, надула губки. И на ее левой щеке проступила ямочка. Неглубокая, но очень четкая. У Тани в детстве была точно такая же. Бабушка даже дразнила ее «ямочкой-заплавочкой». Девочка что-то сказала, и Таня увидела, как она, размахивая рукой, делает характерный взмах кистью, как бы отбрасывая волосы со лба. Жест был до боли знакомым. Таким же размашистым жестом она сама отбрасывала непослушную челку в подростковом возрасте.
Сердце в груди Тани начало биться с бешеной силой, застучало в висках. Она вцепилась пальцами в холодные прутья забора, чтобы не упасть. Это не могло быть простым совпадением. Слишком много мелочей. Цвет волос – такой был у ее прабабушки, на старых фото, она сама в детстве была очень светлой, но не рыжей. А вот у двоюродного брата отца были такие же медные пряди. Форма глаз – точь-в-точь как у нее самой, только ее глаза карие, а эти… серо-зеленые, как у Андрея. Ямочка... Жест...
В ее голове, замороженной годами тоски, вспыхнула дикая, безумная мысль: «А что если?.. Нет, не может быть. Ребенок умер. Мне сказали».
Но мысль не уходила, она въелась, как заноза. Таня смотрела на девочку, и каждая ее клетка кричала о непреодолимом влечении. Это была не просто симпатия к красивому ребенку, это было что-то глубинное, физическое, почти мистическое. Она простояла у забора до тех пор, пока водитель не починил автобус и не позвал пассажиров. Весь обратный путь внутри у нее бушевал ураган.
Следующие дни Таня жила, как в лихорадке. Она приходила к тому забору несколько раз. Потом пришла в детдом под благовидным предлогом – якобы хотела сделать пожертвование от архива и поинтересоваться, что нужно детям. Заведующая провела ее по коридорам, разрешила взглянуть на детей во время тихого часа. Таня снова увидела ее.
Девочку звали Катюша. Оформлена была в «Ласточку» из роддома №4. Тот самый роддом, вернее, частная клиника, где рожала Таня.
Таня вышла на улицу и трясущимися руками купила в ларьке пачку сигарет, хотя не курила с института. Ее мозг, отточенный годами работы с документами, складывал факты в цепочку.
- Ребенок «умер» в частной клинике. Свидетельство о смерти она не видела, оно было у матери. И тела не видела. Ей сказали, что девочку захоронили. Она была в шоке и не думала требовать.
- Катя – найденыш из того же района, оформлена примерно в то же время.
- Невероятное внешнее сходство в мелочах: ямочка, жест, форма ушной раковины (она разглядела это, когда Катя поправляла волосы).
- Но главное – это чувство. Эта всепоглощающая, мгновенная любовь и ощущение связи, которое она не испытывала ни к одному живому существу за эти пять лет.
Это было недостаточно для суда. Но для ее сердца, изголодавшегося по любви, этого было более чем достаточно. Гипотеза, чудовищная и прекрасная, родилась в ее голове: ребенок не умер. Его отдали в детдом. Почему? Кто? Ответ, как ледяная игла, вонзился в сердце: мать. Только у нее был мотив и она могла договориться с врачами.
Сначала Таня отвергла эту мысль. Невозможно. Даже для мамы, с ее железным характером, это было бы слишком. Но семя сомнения было посеяно и оно тут же дало корни. Вспомнились странности: как мать настояла именно на этой клинике. Как акушерка и врач как-то странно переглядывались. Как мать в палате после «известия» о смерти была не столько убитой горем, сколько собранной, избегающей глаз дочери.
Таня не пошла к матери с обвинениями. Она поняла: нужны не эмоции, а доказательства и действия. У нее появилась цель, наполнившая ее жизнь бешеным энергией: забрать Катю. Сначала потому, что та ей безмерно понравилась и стала наваждением. Потом – с тайной, безумной надеждой, что это действительно ее дочь. И наконец – с холодной решимостью: если это и не ее кровь, то это Судьба.
Она пошла к юристу. Начала долгую, изматывающую процедуру усыновления. Она превратилась в «бульдозер», как в шутку назвал ее адвокат. Прошла всех психологов, собрала кипы справок, добилась положительных характеристик с работы. Сделала в своей квартире евроремонт, создала идеальную, солнечную детскую.
Она ходила в «Ласточку» на разрешенные свидания, налаживая контакт с Катей. Девочка была осторожной, молчаливой, но постепенно стала улыбаться ей, брать из рук яблоко или книжку. Катя инстинктивно тянулась к ней. И у нее была привычка, приводившая Таню в душевный трепет: когда Катя о чем-то задумывалась, она покусывала нижнюю губу и слегка морщила нос. Точь-в-точь как Татьяна.
Оставалось получить последние подписи. И вот, с почти готовой папкой документов и цветной фотографией Кати, Таня отправилась к матери.
Галина встретила ее в своей опрятной, вылизанной до стерильности квартире. Поставила на стол чашку с чаем, сухо поинтересовалась делами.
– Мам, у меня важные новости, – сказала Таня, пытаясь говорить спокойно. – Я оформляю документы на усыновление. Забираю девочку из детдома.
Галина застыла с блюдцем в руке.
– Ты чего, спятила окончательно? Чужого ребенка? Да ты с ума сошла, Таня!
– Она не чужая. Я чувствую. Посмотри на нее.
И она положила на стол фотографию. Катя в белом платьице, с бантом в медных волосах, смотрела прямо в объектив, чуть скосив глаза к солнцу.
Эффект был мгновенным. Галина Петровна ахнула, как будто ее ударили ножом под дых. Цвет лица превратился в землисто-серый. Она схватилась за грудь, за сердце, ее дыхание стало прерывистым, свистящим. Глаза, полные неподдельного, дикого ужаса, были прикованы к фотографии.
– Убери! – прохрипела она. – Убери это сейчас же!
– Мама! Что с тобой? – Таня вскочила, но внутри у нее все похолодело. Реакция была слишком сильной.
– Это она… – простонала Галина, отводя взгляд. – Не может быть…
– Кто «она»? – тихо спросила Таня. – Ты знаешь ее?
– Нет! То есть да… нет… – Галина металась. – Просто… она похожа…
– На кого? – Таня сделала шаг вперед. – На кого она похожа, мама? На меня в детстве?
– Замолчи!
– Или на ту девочку, которая, по твоим словам, умерла пять лет назад? – выпалила Таня, и слова повисли в воздухе.
Галина смотрела на дочь, и в ее глазах была паника загнанного в угол зверя. Защита рушилась.
– Таня, слушай… ты не понимаешь…
– Я все понимаю! – крикнула Таня, и годы боли и подозрений вырвались наружу. – Она жива! Моя девочка жива! И это она! Ты солгала мне, украла у меня дочь!
Галина беззвучно заплакала, опустив голову на руки.
– Я… я хотела как лучше. Ты была ребенком, одинокой, он тебя бросил… Я видела, какая она слабенькая… Я подумала, что она все равно не выживет у нас… или вырастет и будет тебе обузой… Я договорилась… деньги отдала… Они сказали, что отдадут в хорошую семью, бездетным… Я хотела тебе потом сказать, когда ты оправишься, встанешь на ноги… Но потом ты так закрылась, а время шло… Я боялась… Боялась, что ты меня возненавидишь.
– И правильно боялась! – заорала Таня, и слезы, наконец, хлынули из ее глаз – слезы ярости и облегчения от того, что кошмарная догадка подтвердилась. – Ты же «хотела как лучше»! Чтобы не было проблем, стыда, лишних хлопот! Ты решила за меня и за нее! Ты лишила нас пяти лет! Пяти лет, мама! Ты знаешь, что это такое?!
– Я каждый день мучаюсь! – взвыла Галина в ответ. – Я вижу ее лицо во сне! Я знаю, что совершила страшное! Но я делала это из любви к тебе!
– Не смей называть это любовью! Это эгоизм чистейшей воды! Ты думала о моем будущем, как ты его понимаешь! А о моем сердце ты подумала? О ее праве на мать?! Ты – монстр.
Она схватила фотографию и папку.
– Я забираю мою дочь. И знай: ты никогда ее не увидишь. Ты для нее – никто, чужая женщина. Как и для меня теперь.
Она выбежала из квартиры, а Галина не побежала за ней. Она сидела за кухонным столом и смотрела в одну точку, понимая, что только что навсегда потеряла дочь.
****************
Через две недели все формальности были улажены. Юрист разводил руками: «Невероятно. Дело будто само шло, как по маслу». Таня не удивлялась. Это была судьба, наверстывающая упущенное.
В день, когда она должна была забрать Катю навсегда, светило мягкое, сентябрьское солнце. Таня стояла во дворе «Ласточки» с плюшевым медведем в руках. Из дверей вышла заведующая, ведя за руку Катю. Девочка была в том самом белом платьице с фотографии и в новеньких туфельках. Она прижала к груди потрепанного целлулоидного пупса – свое самое ценное имущество.
– Катюша, вот твоя мама, Татьяна, – сказала заведующая, подталкивая девочку вперед. – Поедешь с ней жить в новый дом.
Катя посмотрела на Таню своими огромными серо-зелеными глазами. Взгляд был изучающим, серьезным. Потом она опустила глаза на мишку.
– Это мне? – спросила она тихо.
– Тебе, – голос Тани сорвался. – Он будет охранять твой сон.
– А у тебя дома есть книжки с картинками? – спросила Катя, не выпуская из виду мишку, и сделав крошечный шажок вперед.
– Целая полка, – выдохнула Таня, чувствуя, как комок в горле мешает говорить. – И краски, и пластилин.
Девочка молча обдумывала это. Потом, неожиданно, она протянула руку – не за игрушкой, а к Тане. Маленькая, теплая ладошка легла в ее ладонь, пальчики неуверенно сомкнулись вокруг указательного пальца взрослой женщины. Это было хрупкое, нежное прикосновение, от которого по всему телу Тани пробежали мурашки.
– Мой пупс боится темноты, – серьезно сообщила Катя, глядя на свою старую игрушку. – Ему нужен ночник.
– Будет ему ночник, – кивнула Таня, едва сдерживая слезы. – И тебе тоже, если захочешь.
Заведующая, наблюдающая за сценой, тихо вздохнула.
– Ну что ж, Катюша, прощайся с «Ласточкой». Теперь у тебя есть мама.
Катя обернулась, посмотрела на знакомое здание, на качели, на окно своей бывшей спальни. Не было в ее взгляде ни особой грусти, ни радости. Была скорее настороженная решимость. Она молча помахала свободной рукой в сторону дверей, где мелькнули любопытные лица других детей. Потом снова посмотрела на Таню.
– Пойдем?
Это было не «пойдемте», а именно «пойдем». Как будто они стали семьей с самого начала. Таня кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Они пошли, медленно, не спеша, к распахнутым настежь воротам, а за ними сели в такси. Катя прилипла к окну, наблюдая, как меняются улицы, как знакомые места сменяются незнакомыми. Она не задавала вопросов, просто смотрела. Таня сидела рядом, глядя на профиль дочери: на длинные ресницы, на веснушки на переносице, на эту удивительную, недетскую серьезность. Мысль о том, что это действительно ее плоть и кровь, ее девочка, которую она носила под сердцем и которую оплакивала все эти годы, вызывала приступ головокружения. Она сжала руки в кулаки, чтобы они не дрожали.
– Как зовут твоего пупса? – спросила Таня, чтобы разрядить тишину.
– Маша, – не отрываясь от окна, ответила Катя. Потом добавила: – А мне уже пять с половиной. У меня день рождения зимой, в январе. Восемнадцатого числа.
Таня замерла. Восемнадцатое января. Дата ее родов, тот самый день. Она закрыла глаза, чувствуя, как по щекам текут горячие слезы, которые она не в силах остановить.
– Я знаю, – прошептала она. – Это прекрасная дата.
Катя наконец оторвалась от окна и посмотрела на плачущую женщину. В ее глазах мелькнуло недоумение, но не страх. Она помолчала, а потом осторожно потянулась и коснулась тыльной стороной ладони Таниной щеки, смахивая слезу. Жест был настолько нежным и инстинктивным, что у Тани перехватило дыхание.
– Ты плачешь? – спросила девочка.
– Это слезы счастья, Катенька, – с трудом выдавила из себя Таня, покрывая маленькую руку своей ладонью. – Просто я очень долго тебя искала. Очень-очень долго.
Катя снова задумчиво посмотрела на нее, потом кивнула, как будто это объяснение ее полностью удовлетворило, и вернулась к созерцанию улиц.
Квартира встретила их тишиной и запахом свежей краски. Таня провела Катю в комнату, показывая кухню, ванную, и наконец – детскую. Комната была залита солнцем. На стене висели полки, пока еще полупустые, ждущие своих книг и игрушек. У окна стояла белая кровать с постельным бельем, украшенным звездами и планетами. На полу лежал мягкий пушистый ковер. И в углу, как обещалось, стоял большой ящик с красками, карандашами и пластилином.
Катя зашла внутрь, остановилась посреди комнаты и медленно повернулась вокруг своей оси, осматриваясь. Пупс и мишка были бережно уложены на кровать.
– Это все мое? – спросила она шепотом.
– Все твое, – подтвердила Таня, стоя в дверях. – Твоя комната, твое царство.
– А где твоя комната?
– Рядом. Через стенку. Если что – всегда можешь прийти. Или просто постучать.
Вечером, после теплой ванны с пеной, в которой Катя шлепала ладошками по воде, они устроились в детской. Таня села на краешек кровати, Катя устроилась рядом, прижав к себе нового мишку. Таня открыла книгу сказок и начала читать. Голос ее сначала срывался, но постепенно нашел свой ритм. Катя слушала, не шелохнувшись, уставившись в иллюстрации. Когда история подошла к концу, она тихо спросила:
– А моя первая мама… она тоже мне читала?
Сердце Тани екнуло. Она отложила книгу.
– Твоя первая мама, Катя… она была очень молодой и очень испугалась. Она не смогла тогда о тебе заботиться. Но она любила тебя. Очень. Просто… у нее не получилось быть рядом. А теперь… теперь я здесь. И я буду читать тебе каждый вечер.
Катя долго смотрела на нее в полумраке комнаты, освещенной только мягким светом нового ночника в форме луны.
– А ты не уйдешь?
– Никогда, – твердо сказала Таня. – Я искала тебя столько лет и теперь никуда не денусь.
Девочка, казалось, взвешивала эти слова на невидимых весах доверия. Потом кивнула, зевнула и уткнулась лицом в подушку.
– Спокойной ночи, – прошептала она.
– Спи спокойно, дочка, – выдохнула Таня, наклоняясь и целуя ее в макушку, в удивительные медные волосы. – Доброе утро будет завтра.
Она вышла из комнаты, прикрыв дверь, оставив щель, и прислонилась к косяку в темном коридоре. Изнутри доносилось ровное, спокойное дыхание. Она стояла так, может быть, десять минут, может, полчаса, слушая этот звук. Самый прекрасный звук на свете.
Потом она тихо прошла в гостиную, села на диван и достала телефон. В списке контактов было имя «Мама». Она открыла его, посмотрела на экран, чувствуя, как в груди клубится целая буря – гнев, жалость, обида, благодарность за сегодняшний день. Она начала набирать сообщение. Сначала длинное, полное упреков и боли. Потом стерла. Написала снова, короче. И снова стерла. В конце концов, она просто отправила одну строчку, сухую и безличную, как официальное уведомление:
«Катя дома. Все хорошо. Не звони».
Она не заблокировала номер, просто отложила телефон. Этого было достаточно. На сейчас. Будущее, с его прощениями или вечным молчанием, было туманным и неважным. Важное было здесь, за тонкой стенкой, в комнате, залитой лунным светом от ночника. Ее девочка. Потерянная часть ее самой, вернувшаяся, чтобы сделать маму целой.