Дождь стучал в стекло, как чей-то торопливый пульс. Оля смотрела на темные крыши за окном, но не видела их. Она слышала, как в прихожей хлопнула дверь, и ледяная волна страха сжала ей горло. Это был не просто страх - это было знание. Знание того, что сейчас начнется.
- Оль! - послышался из прихожей голос Максима. Негромкий, ровный. Он был самым опасным, когда говорил тихо.
Шаги по коридору. Она не повернулась, продолжая сжимать в холодных пальцах кружку с остывшим чаем.
Он вошёл на кухню и остановился у стола. Молчание повисло тяжелым, колючим комом.
- Где ты была? - спросил он наконец.
- На работе, Макс. Где же еще? - она заставила себя обернуться и встретить его взгляд. Темный, пристальный, вывернутый наизнанку подозрением.
- Работа. Да. - Он медленно снял куртку, как будто давая ей время на раскаяние. - Звонил тебе в шесть. Ты не взяла трубку.
- У меня была планерка. Телефон был на беззвучном. Ты же знаешь правила.
- Правила, - он усмехнулся, и в этой усмешке что-то хрустнуло. - Правила для лохов. А для кого-то - отличное прикрытие. Кто был на этой планерке?
Оля вздохнула. Этот вздох он всегда воспринимал как признание вины.
- Коллектив, Максим. Весь отдел. - Ее голос дрогнул. Она ненавидела эту дрожь.
Он сделал два шага, резко, и теперь стоял слишком близко. Она чувствовала запах его одежды, пахнущей холодом и городом.
- Покажи телефон.
- Максим, хватит. Мы же…
- ПОКАЖИ ТЕЛЕФОН! - его голос сорвался, ударив по тишине кухни, как битое стекло.
Руки сами потянулись к сумочке. Она вынула смартфон, разблокировала. Он выхватил его и принялся лихорадочно листать: сообщения, звонки, чаты. Его лицо искажалось при каждом смайлике от коллег, при каждом служебном письме.
- А это кто? - он ткнул пальцем в экран. - "Спасибо за помощь, дорогая!" От кого это "дорогая", а?
- Это наш бухгалтер! Ей шестьдесят лет, Максим! - голос Оли сломался, превратившись в шепот. - Она всем так пишет.
Он швырнул телефон на стол. Он отскочил и упал на пол с глухим пластиковым стуком.
- Врешь. Всегда врешь. У тебя на лице написано, что ты врешь. - Он схватил ее за подбородок, заставив смотреть на себя. Его пальцы впивались в кожу. - Глаза бегают. Где была на самом деле? С кем?
Слезы, предательские, горячие, застилали ей глаза. Она пыталась отстраниться, но его хватка была железной.
- Я устала… - выдохнула она. - Я так устала от этого. Я же ничего не делаю. Я дом - работа. Ты же все видишь.
- Я вижу актрису! - крикнул он ей в лицо. - Я вижу искусную ложь! Ты думаешь, я не знаю? Ты думаешь, я не вижу, как на тебя смотрят? Как ты на них смотришь в ответ?
Он отпустил ее, и она, пошатнувшись, прислонилась к столешнице. На лице горели белые отметины от его пальцев.
- Завтра, - сказал он, отворачиваясь и наливая себе воды. Рука его не дрожала. - Завтра я заеду за тобой с работы. И мы поедем вместе. Никаких больше задержек. Никаких планерок.
- У меня встреча с подругой… - слабо попыталась она возразить. Последняя попытка отстоять клочок своей жизни
Он обернулся. В его глазах не было ничего, кроме черной, всепоглощающей уверенности.
- Какая еще подруга? Та, что учит тебя врать? Встреча отменяется. Навсегда. Ты будешь приходить домой. Ко мне. Понятно?
Той ночью она лежала, глядя в потолок, а он спал рядом, крепко обняв ее за талию - железной, сковывающей петлей. Его дыхание было ровным. Он был спокоен. Он был уверен, что все под контролем. Что Оля - его. Навсегда. Собственность, которую нужно охранять от всего мира.
А Оля смотрела в темноту и думала. Думала о том, что больше не может дышать. Что каждый вдох дается с усилием, как будто легкие забиты пеплом. Она думала о том, что ее жизнь сузилась до точки: эти стены, его глаза, его вопросы. И эта точка медленно, но верно душила ее.
План созрел отчаянный и безумный.
Она взяла отпуск. Сказала, что уезжает к тете в Воронеж, помогать после операции. Максим звонил этой тете, проверял. Оля знала, что позвонит. Она все предусмотрела. Тетя, усталым голосом, подтвердила: "Да, приезжает.
- Будешь на связи. Постоянно, - сказал он на вокзале, сжимая ее руку так, как будто хотел оставить на костях свои отпечатки. - И помни: ты моя, и я всегда могу приехать. В любой момент.
Поезд тронулся. Когда его фигура скрылась из виду, она достала из внутреннего кармана куртки дешевый телефон с новым номером. Старый, с геолокацией и всеми его слежками, она оставила включенным в сумке. Через час выбросила его в унитаз в тамбуре.
В новом городе ее никто не ждал. Только снятая за две недели через подругу подруги крохотная комнатка на окраине. Первые дни она не выходила на улицу. Сидела на полу, обняв колени, и прислушивалась к каждому шороху в подъезде. Ей казалось, что вот-вот раздастся его голос, его шаги, его кулак в дверь. Она не включала свет по вечерам.
Он искал ее. Бешено. Звонил всем, писал, угрожал ее друзьям, рыдал в трубку ее матери, умолял сказать, где она. Говорил, что не может жить. Что он все поймет, все простит, только бы она вернулась.
Сердце разрывалось на части, в нём жила любовь и страх. Страх за свою жизнь. Потому что в последний вечер, перед ее "отпуском", он, примирившись, обнял ее и тихо, почти ласково, сказал на ухо:
- Если ты когда-нибудь решишь сбежать… Я найду. И тогда мы уже никуда не поедем. Мы останемся здесь. Навсегда
И она поверила. Поверила, что "навсегда" в его устах - это не метафора.
Прошло полгода. Она устроилась официанткой в маленькое кафе. Жила тихо, как мышь. Ни с кем не сближалась. Иногда ночами ей снилось, что она снова в той квартире, а он стоит в дверях и смотрит. И она просыпалась с криком, который застревал в подушке.
Однажды, возвращаясь с ночной смены, она увидела на остановке мужчину со спины. Такую же осанку, такие же плечи. И ее сердце остановилось. Ноги стали ватными. Она замерла, готовая броситься бежать, кричать, исчезнуть.
Мужчина обернулся. Это был не он.
Оля прислонилась к холодной стене павильона, давая волю рыданиям - беззвучным, рвущим изнутри. Она плакала не о нем. Она плакала о себе. О той веселой, легкой девушке, которой была когда-то. Та девушка умерла. Осталась она - пугливая, вечно оглядывающаяся тень.
Она сбежала от него. Но ей еще только предстояло убежать от страха, который он поселил в ней. И этот побег, она знала, будет самым долгим. Возможно, на всю оставшуюся жизнь.