В первые дни Второй мировой войны французское командование действовало в строгом соответствии с заранее выработанной стратегией, центральным элементом которой была ставка на время.
Саарское наступление французской армии, начавшееся в сентябре 1939 года, внешне выглядело как выполнение союзнических обязательств перед Польшей, однако в реальности не имело сколько-нибудь значимого оперативного значения.
Углубившись на территорию Германии примерно на десять километров, французские части заняли несколько населённых пунктов, не встретив сопротивления: подразделения Вермахта организованно отошли на укреплённые позиции «линии Зигфрида».
Эта операция носила демонстративный характер и, как отмечали современники, не отвлекла с польского фронта ни одного немецкого солдата, ни одного орудия или танка.
Тем не менее во французской столице в первые дни сентября ещё пытались поддерживать иллюзию скорого перелома.
Советские дипломатические и разведывательные источники в Париже сообщали в Москву о якобы готовящемся крупном наступлении, которое должно было привести к прорыву «линии Зигфрида» в районе Саарбрюккена.
Эти слухи активно циркулировали в дипломатических кругах и прессе, создавая впечатление, что действия 6–10 сентября являются лишь прологом к масштабной операции.
Однако, как признавал впоследствии сам Главком Морис Гамелен, цели Саарской операции с самого начала были сугубо локальными. Речь шла скорее о работе с общественным мнением, а вовсе не о реальной попытке изменить стратегическую обстановку.
Ситуация поменялась в худшую сторону уже на второй неделе сентября, когда в Париж начали поступать всё более тревожные сведения с польского фронта. Они делали дальнейшее развитие наступления на Западе попросту бессмысленным.
Французское командование, как и в предвоенные месяцы, сохраняло искажённое представление о боевых возможностях польской армии. Никто не ожидал, что Польша сможет победить Германию, однако у Гамелена существовал твёрдый расчёт на то, что союзник сумеет длительное время сковывать основные силы Вермахта на востоке.
Именно это должно было обеспечить Франции и Великобритании драгоценный выигрыш во времени.
Да, с одной стороны, это кажется циничным. Типа, «коварные западные страны прикрылись Польшей». Но... а как вели себя сами поляки?
Раздували значимость своих вооруженных сил, просили кредиты, одновременно «кусая руку дающего», не желали сотрудничать не то что с Советским Союзом — даже с Чехословакией. И в 1938 году не думали о других странах, принимая участие в дерибане Чехословакии. Так что... результаты логичны.
Отправляя в конце августа 1939-го в Польшу генерала Фори, французский главнокомандующий сформулировал послание Варшаве предельно ясно: «Польша должна держаться». Держитесь тут, хорошего вам настроения.
В расчётах Гамелена польская армия должна была сопротивляться от четырёх до шести месяцев, удерживая дивизии вермахта как минимум до зимы.
Однако уже к концу первой недели войны эти ожидания начали стремительно рушиться.
Новости о прорыве немецких войск к Варшаве на седьмой день боевых действий вызвали во французских военных кругах всплеск скепсиса и раздражения, которые накапливались в отношении Польши и её вооружённых сил на протяжении всего межвоенного двадцатилетия.
Наконец-то французы «прозрели»: Польша — вовсе не замена Русскому фронту Первой мировой, даже приблизительно.
В подготовительной записке к заседанию Военного комитета 8 сентября Морис Гамелен уже почти не скрывал своего разочарования подобным союзником.
Признавая необходимость оказания Польше «всей возможной помощи», он подчёркивал, что французская стратегия не может и не должна подчиняться этой задаче.
Главнокомандующий напоминал, что в ходе предыдущей Мировой войны государства, фактически переставшие существовать, впоследствии были восстановлены, а иногда даже расширены территориально (Румыния, Сербия и т.д.).
По его оценке, Германия не обладала подавляющим численным превосходством над Польшей, но компенсировала это качественным преимуществом — прежде всего в бронетехнике и авиации.
Польская армия, вопреки советам союзников, не имела развитой системы укреплений (потому что и не собиралась воевать против Германии) и вынуждена была вести открытый бой против противника, располагавшего «великолепным военным инструментарием».
Особое внимание Гамелен уделял моральному фактору Варшавы. Он отмечал храбрость польских солдат, но считал, что она быстро теряет своё значение, если не подкрепляется успехом.
Молодость и недостаточная подготовка командного состава, отсутствие опыта у высшего руководства армии до 1914 года, а также подавляющее воздействие немецкой авиации, по его мнению, предопределяли исход кампании.
Единственным шансом Польши он называл опору на крупные естественные препятствия (реки), однако и этот шанс стремительно таял.
Французский главнокомандующий прямо констатировал: Польша практически окружена и лишена той поддержки, которую могла бы оказать советская авиация (но сами поляки не желали как-то договариваться с СССР, так с чего им должна помогать советская авиация?).
В этих условиях Париж отказывался идти на серьёзные жертвы ради помощи союзнику силами французской и британской авиации, считая это неоправданным риском. Тем более, что уже тогда западные союзники осознали: Рейх обогнал их в авиастроении.
Сохранение собственных сил рассматривалось как приоритет в преддверии «большой дипломатической и военной игры», к которой Франция готовилась на Западе.
Уже 9 сентября Гамелен поручил генералу Жоржу и начальнику его штаба разработать планы на случай переброски немецких войск с востока и возможного скорого наступления вермахта против Франции, Бельгии или Нидерландов, а также учитывать вероятность вступления в войну фашистской Италии.
Когда на следующий день в Париж прибыла польская военная миссия во главе с генералом Бурхардт-Букацким, исход кампании фактически был предрешён.
Формальные встречи соблюдали официальный протокол, но, как метко заметил современник, они больше напоминали обмен соболезнованиями после уже состоявшихся похорон.
Польша, от которой ожидали полугодового сопротивления, продержалась считанные недели — и вместе с этим серьезно пострадала вся та временная конструкция, на которую французская стратегия делала важную ставку.
Польская историография традиционно обвиняет англо-французов в бездействии, заодно ругая Советский Союз (но мы видим, что исход кампании был определен уже к 8 — 9 сентября, уже на второй неделе судьба Варшавы была ясна для французов).
Но факт остается фактом: Польша получила от Франции достаточно ещё в 1930-е годы: огромнейший военный займ, ценные советы (как чисто военные, так и дипломатические — наладить отношения если не с СССР, то хотя бы со странами Восточной Европы), сам союз (при зондировании поляков в сторону Рейха, имевшем место).
Короче, ранее я и сам полагал, что Париж и Лондон «нехорошо поступили с поляками». А теперь... Нет, просто не в коня корм. И к сентябрю 1939 года французы сей факт уяснили. Цинично, но Варшава нарывалась много лет именно на такое отношение.
Если вдруг хотите поддержать автора донатом — сюда (по заявкам).
С вами вел беседу Темный историк, подписывайтесь на канал, нажимайте на «колокольчик», смотрите старые публикации (это очень важно для меня, правда) и вступайте в мое сообщество в соцсети Вконтакте, смотрите видео на You Tube или на моем RUTUBE канале. Недавно я завел телеграм-канал, тоже приглашаю всех!