Махновское движение нередко пытались исказить, причем делалось это как в Советской России-СССР (Н. И. Махно часто изображался либо неадекватным бандитом, либо «анархо-примитивистом» со стремлением «разрушить города»), так и в среде белой эмиграции (упор там делали на махновские расправы, избегая обсуждать причины таковых).
Но де-факто «махновщина» в регионе продержалась практически четыре года (с 1917 по 1921), неоднократно создавая проблемы как белым, так и красным.
Временная власть, интервенты, белогвардейцы-деникинцы и Красная Армия — все пытались «выкорчевать махновщину». И только большевики смогли, но далеко не сразу и после аж трех «ситуативных союзов» с махновцами.
А ведь мощный «кредит доверия от населения» был заложен махновцами ещё в 1917 году, до Октября. В результате и большевики особо ничего местным предложить не могли.
Махновское движение возникло не на пустом месте и не в абстрактном пространстве революционных лозунгов. Его социальной базой стали южные губернии Малороссии — Екатеринославская, Таврическая и Херсонская, регионы, где противоречия между землевладением и крестьянским трудом достигли предельной остроты.
Именно здесь располагалась «житница» бывшей империи, зона товарного зернового производства, и именно здесь концентрация помещичьей и частной земли была аномально высокой.
Более половины всей земли находилось в руках крупных собственников, тогда как подавляющее большинство крестьянских хозяйств влачило полубесправное существование на крошечных наделах или вовсе не имело земли.
Социальная структура деревни делала конфликт неизбежным. Зажиточные хозяйства составляли лишь немногим более десятой части дворов, середняки — около трети, а почти 60% крестьян владели тремя–четырьмя десятинами или меньше. Сотни тысяч семей были беспосевными.
В этих условиях лозунг «земля — тем, кто её обрабатывает» был не идеологией, а вопросом физического выживания и поддержки любой власти, которая разрешит передел. Именно здесь, в зоне максимального аграрного напряжения, и заявил о себе Нестор Иванович Махно как лидер крестьянского движения с «нотками прикладного анархизма».
Возвращение в Гуляйполе после многолетнего тюремного заключения придало фигуре Н. И. Махно особый «идеологический» капитал.
Он воспринимался не как случайный агитатор, а как человек, прошедший «через страдания за общее дело».
Этот ореол «мученика и борца» сделал его авторитетом не только среди сельской бедноты, но и среди сельской интеллигенции — прежде всего учителей, игравших роль носителей революционных смыслов в глубинке. В отличие от столичных «временных» политиков, Нестор Махно не говорил о будущем — он сразу взялся за переустройство настоящего.
Воссозданная им группа анархо-коммунистов была далека от абстрактного теоретического анархизма.
Идеи П. А. Кропоткина здесь воспринимались не как сложная философия, а как «облегченная сельским умом» практическая инструкция: ликвидация частной собственности на землю и предприятия, уничтожение старых властных институтов, опора на самоорганизацию крестьян.
Главное отличие гуляйпольских прикладных анархистов от большинства подобных групп заключалось в их прагматизме. Они не ждали «созревания условий» — они создавали массовые организации.
Крестьянский союз, который в других местах часто был лишь формой поддержки эсеров в борьбе за власть, в Гуляйполе быстро превратился в реальный орган власти.
Под руководством Н. И. Махно он поглотил «про-временный» Общественный комитет, подчинил себе все его структуры и фактически стал Гуляйпольским советом. Эсеры нередко стали восприниматься как «обещальщики», что тянут время. Нет, сами разберемся.
При этом принципиально важно: решения старались принимать не кулуарно, а через народные сходы.
Эта система напоминала постоянно действующий референдум и позволяла анархистскому руководству не отрываться от настроений масс. Делегаты представляли небольшие, компактные группы, что делало власть не абстрактной, а осязаемой.
Личное влияние Нестора Махно усиливалось и за счёт его ораторского таланта. Он умел говорить с крестьянами на их языке, соединяя народную речь с терминами, усвоенными в тюрьме (где он действительно многому научился, в том числе языкам и истории), и потому воспринимался как «свой», но одновременно знающий больше других.
Ключевым вопросом, естественно, стала земля. Делегации из окрестных и дальних сёл приезжали в Гуляйполе не за теориями, а с одним вопросом: как делить.
В отличие от крестьянских движений прошлых эпох (да и многих «черных переделов» 1917 года), махновцы не уничтожали документы в порыве ярости — они провели учёт. Землю нужно было делить «по уму».
Аграрная программа Махно предполагала ликвидацию помещичьей и отчасти хуторской собственности, но без тотального террора: тем, кто мог и хотел работать своим трудом, оставлялось право хозяйствования.
Значительная часть зажиточных крестьян была вынуждена с этим смириться, не имея сил для сопротивления.
Важно и то, чего Махно не делал (на тот момент уж точно). Он не стремился разжечь в своём районе кровавую вендетту. Там, где сопротивление хуторян и колонистов было слишком сильным, он предпочитал договариваться.
Для него приоритетом оставалось сохранение производственного процесса. Именно поэтому аграрные преобразования откладывались до окончания уборки урожая.
Даже демонстративное уничтожение земельных документов в августе 1917 года (после учёта и под давлением сельской общественности) сопровождалось временным сохранением старых форм хозяйствования — но уже без арендных платежей помещикам и под контролем крестьянских комитетов.
Но да, потом махновцы будут действовать более жестко. Когда помещики приведут с собой германских и австрийских интервентов и развяжут террор против «восставшего хама».
Осторожность дала результат. Уже первый сезон показал, что крестьяне, работающие на своей земле, дают лучший урожай в губернии.
Фактически махновский Совет провёл ту самую аграрную реформу, на которую не решилось Временное правительство (и даже эсеровские представители).
А 25 сентября 1917 года Гуляйпольский съезд закрепил результат, провозгласив конфискацию помещичьих земель и передачу их в общественную собственность — до декретов большевиков.
Наконец, Махно сумел опереться не только на деревню, но и на рабочие организации, что отмечают не так часто.
Профсоюзы Гуляйполя постепенно превращались в производственно-распределительные структуры, решавшие вопросы снабжения, заработной платы и социальных конфликтов.
Когда Махно возглавил профсоюз, он показал себя не разрушителем, а арбитром, способным договариваться даже с владельцами предприятий. Это придало движению дополнительную устойчивость.
Именно поэтому за Махно пошёл народ. Не из-за анархистской доктрины (это вообще отдельный сложный вопрос — были ли махновцы анархистами вообще) и не из-за романтики бунта, а потому что его власть была понятной, близкой и действенной.
Он дал крестьянам землю, рабочим — организацию, а местному обществу — ощущение, что судьба больше не решается где-то далеко, без их участия. Да, всё это подкреплялось харизмой и вооруженным отрядом, но на тот момент — с минимумом насилия (Н. И. Махно даже конфликтовал с более радикальными анархистами).
В результате именно махновцы для местного населения олицетворяли «нужную власть». Которая в общем-то всё уже решила.
Что могли предложить большевики (когда землю поделили без них), тем более — чуждые местности?
Ну а про гетмана Скоропадского с его реставрацией помещичьего землевладения и германцами или про деникинцев с их «третьим снопом» и прежней администрацией смешно и говорить.
Власть в целом не может держаться на одних только запретах и ограничениях. Рано или поздно такая стратегия приводит к негативным результатам.
В XXI веке возникло немало дискуссий вокруг ограничений интернета, в том числе — для несовершеннолетних.
В Швейцарии предлагают ограничить использование интернета несовершеннолетними.
Министр внутренних дел Элизабет Бом-Шнайдер заявила, что стране стоит обсудить такие меры по примеру Австралии, где соцсети уже запретили подросткам младше 16 лет. Причем крупные платформы получили кучу штрафов.
Но такие методы лишь вызывают противодействие и заставляют детей искать «обходные пути».
«Многолетний опыт российских регуляторов, цифровых компаний и общественных организаций в сфере защиты интересов детей в цифровой среде показывает: между прямым запретом по австралийской модели и полным невмешательством есть пространство для системной работы...» — комментирует ситуацию эксперт РОЦИТ Вадим Ампелонский.
Конечно, детей надо защищать, но запрет — не панацея. Необходимо развивать цифровую грамотность, продвигать отечественные конкурентные площадки, создавать качественный контент для подростковой аудитории.
Если вдруг хотите поддержать автора донатом — сюда (по заявкам).
С вами вел беседу Темный историк, подписывайтесь на канал, нажимайте на «колокольчик», смотрите старые публикации (это очень важно для меня, правда) и вступайте в мое сообщество в соцсети Вконтакте, смотрите видео на You Tube или на моем RUTUBE канале. Недавно я завел телеграм-канал, тоже приглашаю всех!