— Артём, ты только не пугайся, ладно? — Лена нервно крутила на пальце кольцо, поглядывая в окно нашей запылённой машины. — Тут сотовой связи нет уже километров десять. И дорог, судя по тряске, тоже давно не завозили.
Я крепче сжал руль, стараясь объехать очередную рытвину. Мы въезжали в Чёрные Ключи. Название деревни звучало как приговор, а не как место для романтического отпуска.
— Главное, что здесь есть мы и тишина, — отозвался я, хотя внутри шевельнулось странное беспокойство. — Ты уверена, что твоя бабушка не против нашего визита? Ну, в смысле, дом ведь пустует?
— Два года как пустует, — тихо ответила она. — Но соседи приглядывают. Места тут... специфические. Старое кладбище, ну, тот самый погост, о котором я говорила, он прямо за нашим забором. Местные называют его «Костяная горка». Говорят, там лежат те, кого земля принимать не хотела.
Я усмехнулся, пытаясь разрядить обстановку, но шутка застряла в горле. Мы как раз миновали покосившийся указатель, и впереди показались первые избы. Серые, осевшие в землю, они напоминали гнилые зубы в пасти чудовища.
— Смотри, — Лена ткнула пальцем вперёд. — Вон тот, на самой отшибе. С мезонином.
Дом бабушки выглядел крепким, но каким-то неживым. И именно в этот момент я увидел его. Возле калитки, на фоне заходящего багрового солнца, стоял высокий мужчина в длинном, до самых пят, плаще. Он не шевелился, и в этой его застывшей позе было столько жути, что я непроизвольно нажал на тормоз.
— Это один из тех соседей, что «приглядывают»? — спросил я, чувствуя, как вспотели ладони на руле.
Лена прильнула к стеклу, вглядываясь в тёмный силуэт. Её голос дрогнул:
— Я... я не знаю его. В нашей деревне таких рослых никогда не было.
******************
Я притёр машину к обочине, подняв облако мелкой серой пыли. Тот человек, что стоял у забора, медленно развернулся. Он не пошёл нам навстречу и не поздоровался. Он просто зашагал прочь, вглубь улицы, но в его походке было что-то глубоко неправильное. Он двигался тяжело, словно его кости весили втрое больше положенного, но при этом делал неестественно длинные, скользящие шаги.
— Странный тип, — пробормотал я, провожая его взглядом.
— Мало ли в деревнях чудаков, — Лена попыталась улыбнуться, но вышло натянуто. — Пойдём, Артём, пока совсем не стемнело.
Конец сентября в этих краях выдался сумасшедшим: днём палило почти июльское солнце, но стоило светилу коснуться горизонта, как воздух мгновенно остывал, превращаясь в ледяной кисель.
Мы подошли к калитке. Она была густо, словно сеткой, затянута диким виноградом. Листья уже тронула багряная гниль, и они шуршали под пальцами, как сухой пергамент. Я засунул руку в проржавевший почтовый ящик, висевший на заборе. На дне, среди трухи и старых рекламных листовок, пальцы нащупали металл.
Ключ был покрыт бурой коростой ржавчины. Она пачкала кожу, оставляя на ладони рыжий, неприятный след, похожий на запёкшуюся кровь.
— Ну же, поддавайся, — прохрипел я, вставляя ключ в скважину навесного замка.
Замок щёлкнул на удивление легко, но калитка не шелохнулась. За годы одиночества она глубоко просела в жирный чернозём. Мне пришлось навалиться на неё всем весом, плечом чувствуя сопротивление дерева. Калитка жалобно взвизгнула, задирая землю, и наконец поддалась, открыв нам узкую щель в заросший двор.
Я обернулся. Тот высокий незнакомец всё ещё был виден в конце улицы. Он остановился и теперь смотрел прямо на нас, хотя из-за сумерек и расстояния я видел лишь его прямой, как палка, силуэт.
***************
Входная дверь тоже не хотела нас пускать. Пришлось буквально высаживать её с петель, наваливаясь всем телом, пока старое дерево не сдалось с надрывным скрипом. Мы оказались на веранде. Здесь застыло время: стояли старые кровати с провисшими пружинистыми сетками, какой-то грубый комод и пожелтевшая, серая от пыли тюль на окнах.
Мы прошли дальше, в главную залу, а оттуда — на кухню. Обстановка здесь не менялась с девяностых. На гвозде у двери висела авоська с давно усохшим луком. Он превратился в труху, и из-за этого в доме стоял специфический, едкий и затхлый запах запустения.
В сумерках дом казался тесным, но каким-то своим. Я подошёл к Лене взял её за руку и притянул к себе. Обнял, чувствуя, как она мелко дрожит.
— Наведём порядок, — прошептал я ей в макушку, поцеловав в висок. — Поживём пару недель. Представляешь: только ты и я. Никакой суеты, никаких звонков. Только тишина.
Лена облегчённо вздохнула, прижимаясь ко мне, но этот момент покоя длился всего секунду. Она вдруг резко отстранилась и вскрикнула, указывая дрожащим пальцем на окно кухни.
— Там! Там кто-то был! — закричала она, срываясь на хрип.
Я резко обернулся. За стеклом, в котором отражалось наши тусклые силуэты, стремительно темнело. Никого. Только кусты дикого винограда бились о раму под порывом холодного ветра. Но Лену трясло по-настоящему.
— Мужик! Там был какой-то мужик, он смотрел прямо на нас! — не унималась она.
Я чертыхнулся и бросился к входной двери. Нужно было запереться. В сенях было уже совсем темно, и я на ощупь искал засов, чувствуя, как сердце колотится о рёбра. Если тот длинный незнакомец в плаще решил подойти вплотную к окнам, то наши каникулы начинались совсем не так, как я планировал.
***************
— Ладно, Лена надо успокоиться, — сказал я, возвращаясь к ней.
Она всё ещё стояла у стола, бледная как полотно. Мне всегда нравились её шёлковые, белые длинные волосы — в полумраке кухни они будто светились. Я запустил в них руку, перебирая прохладные пряди; это нехитрое действие всегда меня успокаивало.
Чтобы прогнать сырость и жуть, мы решили разжечь печь. К счастью, небольшой запас сухих дров лежал прямо в доме, в подпечье. Вскоре за заслонкой весело затрещало, по стенам заплясали тёплые блики, и стало намного уютней.
Но идиллия длилась недолго. Тишину взорвал оглушительный грохот — кто-то тарабанил в дверь так неистово, будто бил по ней ногами. Я вскочил, опрокинув табурет.
— Кто там?! — крикнул я, загораживая собой Лену.
— Кто-кто... Дед Пихто! Открывайте, соседи, чёрт вас дери! — донёсся с той стороны хриплый, прокуренный голос.
Я отодвинул засов, и в дом буквально ввалился мужик в засаленной фуфайке. Из его бокового кармана угрожающе торчало горлышко бутылки водки. От него пахнуло перегаром, махоркой и мазутом.
— Вы чего, совсем очумели?! Угореть решили в первую же ночь? — заорал он, не дожидаясь приглашения. — Там труба забита наглухо уже лет пять как! Фёдоровна, покойница, печь не топила сроду, у неё отопитель был... масляный такой, сезонный. А ну, тушите скорей, сумасброды, пока дом не спалили!
Я бросился к печке, спешно выгребая тлеющие поленья в ведро. Когда с дымом было покончено, в комнате воцарилась тяжёлая пауза.
— Фу-ух, — мужик вытер лоб рукавом. — Я Михалыч, сосед ваш через три дома. Увидел дым из нерабочей трубы — думал, бомжи залезли. А вы, значит, внуки?
— Внучка, — тихо ответила Лена, выходя из тени. — Я Лена. А это Артём. Мы из горда, на отдых приехали.
— На отдых, значит... — Михалыч окинул нас цепким взглядом и приложился к бутылке. — Место вы выбрали, конечно, «весёлое». Только вы это... на ночь глядя калитку-то на засов покрепче прикрывайте. И к окнам в темноте не совайтесь.
********************
— А это почему? — спросил я, чувствуя, как внутри снова натянулась струна.
— Ну как почему! Погост же рядом! Мертвецы по ночам бродят, за живыми присматривают... — Михалыч выдержал мхатовскую паузу, глядя на наши вытянувшиеся лица, и вдруг зашёлся сиплым хохотом. — Ха-а-а! Да шучу я! Вот вы, городские, даёте! Мёртвых-то чего бояться? Живых бояться надо.
Он приложился к бутылке, утёр рот ладонью и помрачнел.
— У нас в деревню повадились байкеры ездить. Ну, типа того... На мотоциклах, человек десять. Ездят, в старых заброшенных домах шуршат, ищут чего-то или просто гадят. На той неделе один дом подожгли, сволочи, так всем селом тушили! Чуть сосед не сгорел, огонь-то по сухим заборам быстро перекидывается.
— А чего менты? — спросил я, пытаясь осознать масштаб беды.
— А чё? Ты ментов тут видел? — Михалыч горько усмехнулся. — До района сорок кэмэ по бездорожью. Ладно, короче, всё, я пойду. Меня Тамара ждёт, по хребту граблями опять получать не хочу. Ну вы это... запирайтесь, в общем. И чем-нибудь вооружитесь, что ли. Не знаю, у нас в деревне у всех почти ружьё где припрятано или колун под рукой. В общем, на всякий случай.
Он вышел, тяжело топая сапогами по веранде. Дверь захлопнулась, и наступила звенящая, давящая тишина.
— М-да-а, отдых... — протянула Лена глядя в пустую тарелку. — Я когда тут росла, такого не было. Тихая деревня была, сонная...
Я подошёл к двери и проверил засов. Слова соседа про «вооружиться» не добавили оптимизма. Вспомнился тот длинный мужик у забора — он совсем не походил на байкера. Слишком молчаливый, слишком странный.
*********************
— Соседи! Соседи! — Грохот в дверь утром был таким беспардонным, что я едва не скатился с кровати.
Распахнул глаза, подскочил, судорожно натянул трусы и помчался открывать. На пороге стояла женщина лет сорока пяти.
— Ой! Какой мужчина! А я-то думала, Ленка с сестрой приехала! — Соседка была в ярком халате, с накрученными бигудями, а в руках держала тарелку, бережно накрытую полиэтиленовым пакетом. — А это я угощеньице принесла... Рулетик вчера сама делала, куриный. Попробуйте, домашний!
— Э-э... спасибо, — замялся, пытаясь прикрыться дверным косяком. — Мы только проснулись. Я Артём.
— Очень приятно, Артёмка! А я Катюша, через забор от вас живу. Если чего понадобится — соль там, спички или... женская помощь с хозяйством — ты заходи, не стесняйся! Я баба простая, без затей.
В этот момент в сени вышла заспанная Лена. Увидев гостью, она мгновенно подобралась, и взгляд её стал колючим.
— Ой, привет, Катя... Ты чего так рано? — холодно спросила она.
— Да вот, познакомиться зашла с кавалером твоим! Ладно, вижу, не вовремя я. Кушайте рулетик-то! — Катя подмигнула так выразительно и, вихляя бёдрами, зашагала к калитке.
Лена захлопнула дверь и повернулась, скрестив руки на груди.
— У Кати четверо детей, Артём, и все от разных мужиков. На передок слабая она... Подальше держись от неё, понял? Она на любого нового мужика в радиусе километра как коршун кидается.
************
Я не курю... давно... Но тут что-то внутри надломилось, потянуло с непреодолимой силой. В комоде на веранде, среди старого хлама, я нашёл пачку сигарет «Максим» в красной упаковке — привет из двухтысячных. Там же лежали и спички.
Вышел за дом, в огород. Прямо за покосившимся забором начиналось кладбище, а за ним, окутанный сизой дымкой, стоял глухой лес. Чиркнул спичкой, затянулся.
После второй же затяжки в голову ударило так, будто меня огрели поленом. Ноги мелко затряслись, а в животе мучительно заурчало, скручивая внутренности тугим узлом.
— Не-е-ет... дрянь... фу, сука... — прохрипел я, чувствуя, как к горлу подкатывает тошнота. — Хорошо, что бросил.
Я выбросил окурок в жухлую траву. Мир вокруг поплыл, теряя чёткие контуры.
— Артём! Иди сюда! Скорей! — донёсся из дома испуганный голос.
Я поторопился назад, но ноги не слушались, заплетались, словно чужие. После этой ядовитой затяжки в мозгу окончательно помутилось. Вместо того чтобы войти в зал, я споткнулся о высокий порог и распластался на полу, больно ударившись подбородком о доски.
Вспышка боли немного протрезвила. Я поднял голову, чувствуя, как по шее ползёт что-то тёплое и липкое — подбородок был раскраён в кровь. И тут я понял, что мы в доме не одни.
Прямо посреди комнаты, возвышаясь над застывшей от ужаса Леной, стоял тот самый мужик в плаще. Вблизи он казался ещё выше, а его лицо... В центре лба, прямо над переносицей, пульсировал единственный, огромный и мутный глаз. Циклоп. Жуткое, невозможное создание в пыльном человеческом тряпье. Он не моргал, глядя на нас своим единственным зрачком, который медленно сужался, как у кошки на свету.
— Вы... вы кто такой? — выдавил я, пытаясь подняться, но пол продолжал уходить из-под рук.
Существо медленно склонило голову набок, и из-под его плаща донёсся звук, похожий на шелест сухой листвы.
*****************
Мужик протянул мне ладонь в знак приветствия. Я, всё ещё одуревший от удара и странного табака, машинально пожал её. Кожа у него была сухая и холодная, как старый пергамент.
— Игнат, — проскрипел он голосом, от которого зубы заныли, будто пенопластом по стеклу провели. — Я матушку Лены знал... были близки, если быть точнее.
— Простите, — перебил его я, вытирая кровь с подбородка и не сводя глаз с его лба. — У вас... вы...
— Ах... мой глаз... — Игнат слегка наклонил голову, и его единственный зрачок сузился. — Ну, молодой человек, вы, конечно, совсем нетактичны. Но я прощаю. С детства у меня отклонение... это... местные уже привыкли. Так вот, я за домом её приглядывал. Ну и надеялся, что кто-то приедет по-человечески захоронить уже Ленину матушку.
Я опешил и переглянулся с бледной Леной.
— А что случилось? Зачем?
— Дело в том, что земелька у неё неподходящая, — Игнат тяжело вздохнул, и полы его плаща качнулись. — И завещаньице нашли полгода назад. Письмом заказным она его сама сюда же и выслала... Пока дошло до адресата, пока обратно. В общем, в письмеце дом перечислен и всё такое, в банке ячейка, но то всё мелочи. Ленина сестра уже приезжала, разузнавала. А вот самое важное: матушка её завещала Лене сундучёк из могилки своей. Написала, что там самое ценное. Но на землю денег не хватило, так что она знала — похоронят её в глине. А она хотела рядом с мужем, в соседней Канаевке, это деревенька у нас неподалёку. Так что вот так... Дальше вы уж сами разбирайтесь.
Он замолчал, и его единственный глаз уставился куда-то сквозь нас. В комнате стало ощутимо холоднее. Лена судорожно вцепилась в мою руку.
— Сундучёк? — переспросила она шёпотом. — В могиле? Игнат, вы хотите сказать, что мне нужно... раскопать её?
*************
Тишину разорвало тяжёлое кряхтение и топот в сенях. К нам ввалился Михалыч Вид у него был лихой: морда красная, глаза блестят, в руках — початая чекушка. Он явно зашёл продолжить за знакомство.
— Э-э-э, соседи! Живы-здоровы? — заорал он с порога, обдавая нас густым перегаром. — Гляжу, дым из трубы не идёт, значит, люд моему совету внял! Чё вы тут сидите, как на поминках? Давайте-ка по маленькой за приезд, у меня и огурчик найдётся!
Я резко прервал его веселье, выставив вперёд руку.
— Погодите, Михалыч. Вы извините, но вы разве не видите его? — я обернулся, указывая пальцем на то место, где секунду назад стоял рослый Игнат. — Вот, про Игната я говорю...
Слова застряли у меня в горле. Там, где только что стоял одноглазый великан в пыльном плаще, было пусто. Только тяжёлая тюль на окне едва заметно колыхалась, будто от сквозняка. Мы с Леной переглянулись — она была бледнее смерти.
— Ты это... Артёмка, завязывал бы ты с куревом своим, — Михалыч мгновенно протрезвел, его весёлость смыло, как волной. — Кто, говоришь, тут был? Игнат? Одноглазый, что ли?
— Да... — севшим голосом ответил я. — Сказал, что за домом приглядывал. Про матушку Ленину говорил, про Фёдоровну. Про какой-то сундучёк в могиле...
Михалыч медленно опустил чекушку на стол. Его лицо из красного стало землисто-серым. Он размашисто перекрестился, глядя в пустой угол.
— Был такой... Игнат. Конюхом при колхозе служил, ещё когда я пацаном был. Только он же помер, Артём. Ещё раньше Фёдоровны, царствие ей небесное. Лет десять как на «Костяной горке» лежит. Его байкеры местные тогда и пришибли, глаз ему выбили арматурой, так он и загнулся...
В комнате стало так тихо, что было слышно, как на кухне капает вода из старого крана.
— Если он к вам пришёл, — прошептал сосед, пятясь к выходу, — значит, Фёдоровна его послала. Не к добру это. Мёртвые просто так завещания не приносят.
*****************
— Погодите, дядя Миша, не уходите! — я почти силой удержал его за рукав фуфайки. — Расскажите подробней.
Дед уже нацелился на выход, но тут я вспомнил про пыльную бутылку дешёвого коньяка, которую заприметил в шкафу, когда мы только вошли. Я мигом достал её и поставил на стол. Михалыч остановился, его кадык дёрнулся, он облизнулся и, вздохнув, присел обратно на табурет.
Через двадцать минут мы уже сидели на кухне. Я почти не пил, лишь пригубливал для вида, а вот дед закидывал стопку за стопкой, закусывая свежим хлебом, который успела принести Лена из магазина. Она же купила у соседки банку парного молока — его тяжёлый, сладковатый дух смешивался с ароматом нашей городской колбасы.
— Так вот про Игната... — Михалыч понизил голос, и его глаза под густыми бровями недобро блеснули. — Десять лет назад тут банда объявилась. Мотоциклисты, мать их. Не местные, залётные. Встали лагерем у леса, за погостом. Игнат тогда ещё за лошадьми присматривал, добрый был мужик, хоть и нелюдимый.
Дед хрустнул коркой хлеба и продолжил:
— Что-то они не поделили. Говорят, девка какая-то из города с ними была, к Игнату в конюшню забрела, а те приревновали. Окружили его ночью на «Костяной горке». Десять мотоциклов, свет фар в лицо... Игнат-то один был, с вилами. Они его арматурой, цепями... Глаз выбили сразу, но он, сказывают, не упал. Стоял как скала. Они его в могилу свежую, что для другого вырыта была, живьём и столкнули. Закопали бедолагу.
Михалыч опрокинул ещё стопку и вытер губы.
— После того случая их десять лет не видно было. Словно под землю провалились. А неделю назад — опять! Слышишь, по ночам моторы ревут? Может, не те же самые, молодые уже, но чудят так же: дома вскрывают, погост оскверняют. Игнат-то, видать, почуял их. Он же при жизни Фёдоровну уважал, она ему раны лечила травами. Вот и явился предупредить... или за своим пришёл.
Михалыч вдруг резко замолчал и уставился в окно.
— Слышите? — прошептал он.
Вдалеке, со стороны леса и старого кладбища, послышался низкий, нарастающий гул моторов. Тяжёлый, надрывный, он вибрировал прямо в полу под нашими ногами. Но самым страшным был не звук.
Я выглянул в окно: на холме, среди чёрных крестов, стоял силуэт в плаще.
**************
Тревоги предыдущего дня отступили. С собранным провиантом путь лежал к озеру, недалеко от соседней деревни Канаёвки.
Это было чудесное место. Озеро, словно огромное зеркало, лежало в низине, окруженное стеной уже желтеющего леса. Вода была настолько прозрачной, что были видны каждый камушек и стайки мальков, шныряющих под ногами. Над водой звенели последние осенние стрекозы, их крылышки мерцали, как слюда, в ярком дневном свете.
Было расстелено покрывало на мягкой, нагретой солнцем траве. Вокруг пахло мятой и сухой хвоей. В воду была заброшена ветка, и наблюдались расходящиеся круги. Лена смеялась, пытаясь сфотографировать особенно наглую синицу, прилетевшую полакомиться крошками от хлеба.
Погода стояла изумительная — то самое бабье лето, когда солнце ласковое, а ветерок едва заметный. Было время, проведенное на берегу, разговоры о пустяках и ощущение защищенности от всего мира этой глушью и тишиной. Городская суета казалась теперь далеким и неважным сном.
— Красиво тут, да? — прошептала Лена, прислонившись головой на плечо.
— Очень, — я согласился.
К вечеру, когда солнце стало клониться к горизонту, окрашивая воду в розовый цвет, Лена вдруг посерьезнела.
— Пойдем, я тебе кое-что покажу.
Она провела немного дальше по берегу, за небольшую рощицу из молодых березок. Там, на пригорке, стояли две старые, аккуратные оградки.
— Тут мой папа похоронен, — тихо сказала она. — Он хотел, чтобы его здесь, рядом с озером, похоронили, а не на этой жуткой «Костяной горке». Мама его послушалась.
В тишине провели немного времени у оградки.
Уже затемно путь лежал домой, в бабушкин дом. Ощущение покоя после озера немного сгладило тревоги. Но стоило закрыть калитку на засов, как где-то вдалеке снова послышался знакомый, низкий гул моторов.
**********************
Мы сидели в полной темноте. Ещё днём я вкрутил новые пробки, но свет решили не зажигать. В наступившей тишине рокот моторов казался рычанием голодных зверей. Вскоре улицу разрезали лучи фар, и мимо окон пронеслись тени.
Они не проехали мимо. Тяжёлый звук тормозов заставил сердце ухнуть куда-то в район желудка. Мотоциклисты остановились прямо у нашего забора. Раздались пьяные выкрики, свист и оглушительный, бьющий по мозгам рок из колонок одного из байков.
Послышался надрывный треск. Наша многострадальная калитка, которую я с таким трудом открывал, не выдержала — гнилое дерево поддалось с первого пинка, вывернувшись с мясом. Тяжёлые шаги загрохотали по веранде.
— Эй, городские! Выходи знакомиться! — взревел хриплый голос.
Дверь, которую я так тщательно запирал на засов, содрогнулась под ударом кувалды или лома. Скрежет металла, щепа, летящая во все стороны — и вот они ввалились внутрь. Их было четверо. Вонь перегара, дешёвого табака и мазута мгновенно вытеснила запах сушёного лука.
Впереди шёл рослый тип в засаленной косухе, которого остальные звали Кабан. Его лицо, изрытое оспой, кривилось в сальной усмешке. За ним шнырял худой, дёрганый парень по кличке Глист, вертящий в руках выкидной нож.
— Опача, какая краля! — Кабан уставился на Лену которая забилась в угол кухни.
Я попытался встать между ними, но Глист ловко подставил мне подножку, а третий — коренастый детина с татуировкой кобры на шее — навалился сверху, прижимая меня к полу.
— Лежи смирно, дядя, — прошипел он, обдавая меня вонью гнилых зубов.
Кабан в два шага пересёк комнату, остановившись перед Леной.
— Слышь, пацаны, а дед Михалыч не врал, — заржал Кабан, обводя комнату взглядом. — Фёдоровна перед смертью точно сундучёк зарыла. Где он, сука?! Говори, или я переверну тут всё вверх дном!
В этот момент за окном, в чёрной пустоте со стороны погоста, снова вспыхнул тот самый единственный «глаз» прожектора. И на этот раз он приближался к дому неестественно быстро.
****************
— Отвалите от неё! — закричал я, пытаясь вырваться, но Кокс (так звали того, что с татуировкой) навалился сильнее, вдавливая моё лицо в пыльные доски пола.
— Заткнись, придурок, — лениво процедил Кабан. Он подошёл к Лене, которая вжалась в стену. Его огромная рука, пахнущая бензином, грубо вцепилась в её шёлковые белые волосы.
— Пусти! Больно! — вскрикнула она, но он лишь сильнее намотал пряди на кулак.
— Пойдём-ка, побеседуем в тишине, — ухмыльнулся Кабан и потащил её в соседнюю комнату. Дверь за ними захлопнулась, и я услышал только испуганный всхлип Лены и грохот отодвигаемой мебели.
В этот момент за окном взревела целая кавалькада. Звук нарастал, превращаясь в сплошной рокот, от которого задрожали стёкла. К дому подкатили ещё мотоциклов семь-восемь. Веранда заполнилась топотом тяжёлых сапог, звоном цепей и грубым хохотом. Теперь их в доме было человек пятнадцать.
— О, пацаны, глядите! Городской на полу отдыхает! — Глист сплюнул мне прямо на спину.
Они начали хозяйничать. Кто-то врубил музыку на полную катушку — тяжёлые басы били по ушам, смешиваясь с матом и звоном разбитой посуды. На кухне загремели кастрюлями, открыли наш холодильник, выгребая запасы. В доме стало нечем дышать от копоти и дешёвого курева.
— Слышь, ты, — Кокс пнул меня под рёбра. — Где бабки? Давай, колись, пока не стало хуже.
Я молчал, глотая солёную кровь из разбитого носа. В голове пульсировало только одно: Лена там, за стеной, с этим животным. И тут, сквозь пьяный ор и шум моторов, я услышал кое-что другое. Странный, методичный звук снаружи. Словно кто-то огромным молотом забивал сваи прямо в землю.
Бух. Бух. Бух.
Звук шел со стороны погоста.
****************
Я задыхался от бессильной ярости. По разговорам я понял, оказывается, это Катька-соседка, «добрая душа» с рулетиком, разболтала байкерам, что в дом подселились городские, а Лена настоящая красавица при деньгах.
Меня выволокли на улицу, в холодную тьму огорода. Один из подонков, гогоча, расшатывал деревянный крест на могиле Лениной мамы, проверяя его на прочность. Но мне было плевать на крест. Зажатый в тиски крепких рук, я извернулся и нашёл взглядом освещённое окно комнаты, куда увели Лену. То, что я увидел через стекло, заставило мир перед глазами почернеть. Я закрыл глаза, не в силах вынести этот кошмар. Всё было кончено. Всё было ужасно.
И вдруг ночную тишину, вспоротую рёвом моторов, разорвал грохот выстрела.
— А ну, сучата, ёб вашу мать! — взревел до боли знакомый голос.
Крик одного из байкеров оборвался на высокой ноте. Снова выстрел, следом — ещё один. Дробь ударила по бакам мотоциклов, высекая искры. Те, кто держал меня, на мгновение ослабили хватку, отвлечённые внезапной атакой из темноты погоста.
Это был мой шанс. Пальцы наткнулись на что-то холодное и острое, торчащее из земли в зарослях дикого винограда у забора. Тяжёлая железка, похожая на обломок старой ограды. Я рванулся вперёд, ведомый чистым, первобытным инстинктом.
Байкер, что стоял ко мне спиной, попытался обернуться на пальбу, и я был быстр. С глухим хрустом я всадил железку ему прямо в затылок. Он рухнул кулём, даже не пискнув.
Вспышки выстрелов продолжали освещать двор. Михалыч? Игнат? Мне было всё равно, кто пришёл на помощь. Я схватил монтировку, выпавшую из рук убитого мной выродка, и, не помня себя от горя и ярости, бросился обратно к дому, к тому самому окну.
**************
Несмотря на выстрелы, мотоциклистов было слишком много. Нас с Михалычем скрутили и, избитых, волоком затащили обратно в дом. Кабан, в ярости, ругался, брызгая слюной. Он с размаху ударил меня по рёбрам тяжёлым ботинком — в глазах потемнело.
— За Мотю и Кокса я вас, тварей, живьём в лесу сожгу! — рычал он.
Из комнаты доносились стоны Лены и этот звук терзал меня сильнее, чем сломанные рёбра. Я понимал: если сейчас ничего не придумаю, нам конец.
— Погоди! — выплюнул я кровь. — Ты убьёшь нас и ничего не получишь. Я знаю, где спрятано золото и побрякушки.
Кабан замер, хищно прищурившись. Я врал на ходу, выдумывая бред, лишь бы оттянуть время:
— Бабка была повёрнутая. Она в могилу с собой коробку забрала, а в ней — номер сейфа в банке. Но сейф не открыть без завещания, а оно там же, в коробке. Лена должна его подписать, иначе банк ничего не выдаст. Надо копать!
Жадность перевесила ярость. Кабан решил оставить нас в живых, пока Лена не поставит подпись. Нас, подгоняемых ударами, потащили на погост. Ночь была чёрная, хоть глаз выколи.
Когда мы дошли до места, в свете фонарей показался поваленный крест с именем матушки Лены. Но возникла проблема: из-за того, что мотоциклисты здесь бесчинствовали, земля была так истоптана, что стало неясно, где именно стоял крест. Перед нами чернели два одинаковых холмика.
— Вот же! — выругался Кабан. — Что за ерунда? Ну-ка, копайте, рабы городские!
Нам швырнули старую лопату, найденную в сарае. Я вонзил сталь в вязкую, холодную глину. Лена стояла рядом, её поддерживал под локоть Глист, скалясь в темноту.
Михалыч, оказавшись со мной плечом к плечу, наклонился, делая вид, что поправляет сапог, и едва слышно прошептал:
— Артём... Мы не ту могилу копаем. Это не Фёдоровна. Это Игнат под нами... И он очень не любит, когда его будят.
*********************
Я продолжал копать, чувствуя, как напрягаются мышцы. Земля была странно мягкой и теплой, как будто ее недавно перекопали. Байкеры окружили нас, их взгляды были прикованы к расширяющейся яме. Кабан стоял позади меня, его дыхание было тяжелым от предвкушения.
Моя лопата ударилась обо что-то твердое — дерево.
— Нашли! — крикнул Кокс, оттолкнув меня. — Открывайте!
Трое байкеров спрыгнули в яму и подцепили крышку гроба. Она оторвалась с треском, и мы увидели не то, что ожидали. Внутри, в старом плаще, лежал Игнат.
Внезапно его единственный глаз открылся. Зрачок расширился, и мертвые губы расплылись в жуткой ухмылке, обнажая острые клыки.
Кабан только успел выдохнуть.
Игнат не встал, а взмыл в воздух, его плащ превратился в огромные крылья. Он завис над могилой, похожий на нечто из кошмаров. Воздух стал холодным, и из его груди вырвался свистящий звук.
Началась бойня. Призрак атаковал с нечеловеческой скоростью, его когти рвали плоть. Байкеры бросились в разные стороны, крича от ужаса, но он был вездесущ.
Глист, который держал Лену, отреагировал первым. Он выхватил пистолет и начал палить в упор, в чёрную фигуру. Пули прошивали ткань плаща, оставляя дыры, но Игнат даже не вздрогнул. Он спикировал вниз, и схватил его за горло. Пальцы мертвеца, длинные и белые, сомкнулись на шее байкера. Раздался сухой хруст, как будто переломили сухую ветку. Глист обмяк, его глаза вылезли из орбит, и Игнат бросил его тело в разрытую могилу, словно ненужную тряпку.
Кабан, увидев смерть своего подручного, взревел от ярости и страха. Он выхватил обрез и выстрелил в упор, целясь в тот самый единственный глаз циклопа. Дробь ударила Игнату прямо в лицо, разворотив щеку, но тот лишь широко улыбнулся, обнажая ряд жёлтых клыков.
— Моя... з-з-земля... — проскрипел Игнат, и от этого звука у Кабана подкосились ноги.
Главарь байкеров, этот мощный и борзый мужик, в момент превратился в жалкое существо. Он попятился, споткнулся о поваленный крест и рухнул навзничь. Игнат навис над ним, медленно опускаясь из воздуха. Его плащ окутал Кабана, как саван. Слышно было только, как Кабан всхлипнул.
— Пощади… — простонал он.
В предсмертной судороге байкер опорожнился…
****************
Мы вернулись в дом. Воздух в комнате казался тяжёлым, застывшим, как кисель. Я сидел на скрипучем стуле, не чувствуя собственного тела, а Лена забилась в угол дивана, обхватив себя руками. Её трясло, в глазах застыл нечеловеческий ужас.
Напротив нас, за старым дубовым столом, сидели двое. Михалыч, по-прежнему красный и взмыленный, и Игнат. Последний сидел неподвижно, его огромный плащ свисал до самого пола, скрывая очертания тела.
Михалыч деловито достал из шкафа две кружки. Себе плеснул остатки коньяка, а перед Игнатом поставил ту самую щербатую кружку, которую я видел на кухне. Она была наполнена до краёв густой, тёмной кровью из шеи покойника которого притащил в дом Игнат. Зачем я боялся даже думать, вспоминая то, что осталось от Кабана на погосте.
— Вы не глядите так, — Михалыч махнул рукой в нашу сторону, голос его звучал буднично, будто мы просто зашли на чай. — Я с Игнатом-то давно общаюсь. Он как помер, так всё к дому Фёдоровны и ходит. Охраняет.
Я сглотнул ком в горле.
— Почему?
— А потому, что брат он еёный, — Михалыч приложился к своей кружке. — Папашка Фёдоровны, старый греховодник, нагулял его по пьяни на стороне. С матерью Игната они решили жизнь друг другу не ломать, семью официальную не рушить, так и рос парень бобылём, правды не зная. Но кровь — она ведь не водица, верно, Игнат?
Мертвец медленно наклонил голову. Скрип пенопласта о стекло снова заполнил комнату:
— Кровь... кровинушка... родные люди к дург другу должны быть, и в житье и в земле!
— Вот и получается, Лена, что он тебе дядя родной, — продолжал Михалыч, не обращая внимания на наш шок. — Вот и переживает за тебя. Всю жизнь издалека присматривал, а теперь и после смерти покоя не знает.
Лена вздрогнула и закрыла лицо руками. Я не знал, как это воспринимать. Мир, в котором я жил тридцать пять лет, рассыпался в прах, уступая место этой жуткой деревенской правде.
Михалыч поднял свою кружку, посмотрел на Игната и подмигнул ему.
— Ну, за встречу, что ли? За семейные узы, какими бы они ни были. Чтобы чужие не лезли, а свои не забывали.
Раздался глухой звон — Михалыч чокнулся стаканом о кружку Игната. Мертвец медленно поднёс посуду к изуродованным губам. Я видел, как тёмная жидкость исчезает в его нутре, и в этот момент мне показалось, что его единственный глаз вспыхнул слабым багровым светом.
КОНЕЦ ИСТОРИИ В КОММЕНТАРИЯХ. НИЖЕ.
P/S Господа... у кого буде 100 рублей лишних подкинет на пожрать... а то ни дзэны ни рутубы нифига не платят. А я тут как бомж.. не знаю как я буду без писанины... не могу оторваться пишу и пишу.
большие издания тоже на меня болт положили... им такие не нужны. Ну короче. кто захочет подсоблять потихоньку... есть тут премиум подписка. На моем канале... а лучше по старинке.
по желанию
ПОДДЕРЖАТЬ: карта =) 2202200395072034 сбер. Наталья Л. или т-банк по номеру +7 937 981 2897 Александра Анатольевна
НРАВЯТСЯ МОИ ИСТОРИИ, ПОЛСУШАЙ БЕСПЛАТНО ИХ В МЕЙ ОЗВУЧКЕ.
Я НЕ ТОЛЬКО ПИШУ НО И ОЗВУЧИВАЮ. <<< ЖМИ СЮДА