— Ты в своем уме? — голос у Алены сорвался, стал тонким, как натянутая струна. Она не отводила взгляда от мужа. — Ты сейчас предложил, чтобы я часть квартиры на тебя переписала?
Максим стоял у кухонного стола, опершись ладонями о столешницу, и молчал. Молчал так, будто в рот воды набрал. Только холодильник за спиной у Алены гудел, натужно, надрывисто, и где-то за стеной слышался голос соседского телевизора. Ноябрьский вечер, темный, липкий, уже давно прилип к окнам.
— Ален, ну что ты сразу… — наконец выдохнул он, и в голосе его прозвучала знакомая, натренированная усталость. — Это же просто бумажка. Для спокойствия. Мы же семья. У нас всё общее.
— Бумажка? — она фыркнула, коротко, беззвучно. — Бумажка на мою собственность, значит?
Она отвернулась к окну. Во дворе, под тусклым светом фонаря, ветер гонял по асфальту мокрую, черную листву. Холодок от стекла щекотал щеку. И вся эта кухня — засиженная, своя, с потертой скатертью в клетку, с банкой, где чай сыреет, с пятном от чашки на ламинате — внезапно показалась ей чужой, как номер в дешевой гостинице. Как будто не она семь лет назад, на последние, вбухивала сюда первые деньги, покупала эти шторы, этот стол, за которым теперь стоял чужой человек со своими расчетами.
— Мама просто переживает, — Максим сделал шаг вперед, его тень легла на стол. — Она говорит, в семье должно быть всё честно. Всё пополам.
— Ага, — Алена кивнула, не оборачиваясь. — То есть, по мнению твоей мамаши, честно — это я должна отдать тебе кусок того, что заработала одна? Пока ты работу искал, пока «делом занимался»?
— Я же тут живу, — голос его заострился, стал колючим. — Я коммуналку плачу. Я тут всё…
— Что «всё»? — она резко повернулась. — Полку в прихожей привинтил? Кран, который я сама потом вызывала сантехника чинить? Это и есть твои вложения, да?
Он побледнел. Губы поджались в тонкую ниточку.
— Вечно у тебя так. Вечно я виноват. Ничего хорошего не видишь.
Алена смотрела на него и думала: Господи, да когда же это началось? Когда эти разговоры про «общее» поползли, как плесень по углам? Точно, с тех пор, как свекровь, Елена Викторовна, стала чаще заходить «на огонек». Сначала осторожно: «Ой, какая у тебя квартирка уютная, Аленушка. Дорогая сейчас, наверное?» Потом уже прямее: «В нормальной семье, доченька, всё должно быть совместное. А то как-то не по-божески». А Максим сидел рядом, молчал, в телефон уткнувшись. Или поддакивал: «Мама дело говорит».
— Я просто хочу защититься, — сказал он теперь тише, опустив глаза. — В жизни всякое бывает. А я тут, получается, на птичьих правах.
— А я, значит, на чьих? — Алена скрестила руки на груди, будто защищаясь от сквозняка, которого не было. — На своих. И защищать мне теперь надо от тебя, выходит.
Максим достал из кармана телефон, начал что-то листать. Знакомый жест. Уход. В виртуальный мир, где нет этих неудобных разговоров, где всё просто: лайки, картинки, пустая болтовня.
Алена опустилась на стул. В ушах звенело. Она вспомнила прошлую субботу. Они выбирали в магазине новую вытяжку, и Максим, разглядывая ценники, сказал как бы между прочим: «Надо брать подешевле. А то вложишься, а потом при продаже это всё не отобьешь». Она тогда не придала значения. Какая продажа? Они только ремонт затеяли. Теперь эта фраза вернулась, обросла смыслами, как гвоздь ржавеет.
Ты давно это обдумывал, — пронеслось в голове. Месяц? Два? С тех пор, как мамаша начала нашептывать?
Дверь на лестничную клетку хлопнула — Максим ушел, не сказав ни слова. В тишине кухни часы застучали громче. Алена подошла к шкафчику, достала чашку с отколотой ручкой — его чашку. Постояла с ней в руках. Потом поставила обратно, взяла свою.
Вечер тянулся, липкий и бесконечный. Она не стала ужинать. Сидела на диване, смотрела в темный экран телевизора, где смутно отражалась ее собственная фигура. В телефоне нашла старое фото: они на пикнике, три года назад. Максим жарит сосиски, она смеется, солнце в волосах. Он тогда обнял ее за плечи и сказал: «Вот бы свой угол. Не аренда, а своё». Она тогда подумала — о совместной мечте. О кредите, об ипотеке. А он, оказывается, думал о её углу. О том, как бы его поделить.
Звонок разорвал тишину. Свекровь. Алена посмотрела на экран, дала прозвонить четыре раза.
— Алло.
— Аленушка, родная, это я, — голос Елены Викторовны тек, как густой сироп. — Максимко тут у меня. Расстроенный очень. Я же говорила — надо мирно решать вопросы, по-семейному.
— У нас с ним и был семейный разговор, — сказала Алена ровно.
— Да какой это разговор, когда ты на стенку лезешь? — сироп мгновенно испарился, остался сухой, колючий тон. — Мужчина должен чувствовать себя хозяином! А он у тебя как на съемной квартире!
— Он и есть на съемной, — холодно парировала Алена. — Только платит он не деньги, а иллюзией, что он муж. И то, похоже, надоело.
На том конце зашипело, будто лопнула телефонная трубка.
— Ах, так… Ну смотри, девочка. Сама потом не пожалей.
Связь прервалась. Алена бросила телефон на диван. В груди что-то закипало — не злость даже, а нечто более тяжелое и горькое. Разочарование. В нем. В себе. В том, что не разглядела эту простую, пошлую схему: жениться на девушке с жильем, а потом тихо, по-родственному, его прибрать к рукам.
Она встала, прошлась по комнатам. Вот этот потертый ковер в гостиной — она его выбирала, торгуясь до хрипоты на рынке. Вот книжная полка, которую она сама собирала, пока Максим играл в танки. Её жизнь. Её крепость. И теперь к этой крепости подогнали таран.
«Нет, — прошептала она в темноте. — Не выйдет».
Максим вернулся под утро. Она слышала, как он осторожно открывает дверь, как снимает ботинки, крадется в спальню. Притворялся, что спит. Он лег рядом, отвернувшись. Между ними лежал сантиметров тридцать, но казалось — пропасть. Утром он ушел, пока она варила кофе. Хлопнула входная дверь. Обычно он кричал: «Всё, я побежал!» Сегодня — тишина.
День прошел в странной, звенящей пустоте. Алена пыталась работать удаленно, но буквы на экране плясали, смысл не цеплялся. Она позвонила Марине, своей подруге со школьных времен.
— Слушай, а ты документы-то свои проверь, — сразу, без предисловий, сказала Марина. — Вдруг чего уже подписали, пока ты не видела.
— Не мог он…
— Мог! — перебила подруга. — У меня двоюродная сестра так попалась. Муж тихой сапой кредит на её имя оформил. Проверь, я тебе говорю.
После разговора Алена подошла к стенке, где в верхнем ящике лежала синяя картонная папка с надписью «Документы». Папка была на месте. Внутри — паспорт, свидетельство на квартиру, договор купли-продажи, страховки. Всё в порядке. Она уже хотела закрыть крышку, как взгляд упал на сложенный вдвое лист бумаги, засунутый между страницами договора. Чужой. Она вытащила. Расправила.
Это была распечатка. Отчет о рыночной стоимости однокомнатной квартиры в таком-то доме. Её квартиры. Свежая, датированная прошлой неделей. Внизу, мелким шрифтом, — название агентства недвижимости и подпись оценщика.
Руки вдруг стали ватными, в глазах поплыло. Она опустилась на пол, прямо у стенки, прижала лист к коленям. Так. Значит, не просто разговоры. Значит, уже ходил, узнавал, оценивал. Готовил почву. Для чего? Для раздела? Для продажи? Чтобы доказать суду, сколько стоит «общее имущество»?
Вечером Максим пришел как ни в чем не бывало. Принес гречку с курицей из кулинарии.
— Ужинать будешь? — спросил, избегая смотреть в глаза.
— Спасибо, не хочу, — ответила она, стоя у окна. Потом медленно обернулась. — Максим. А зачем тебе понадобилась оценка моей квартиры?
Он замер с пластиковым контейнером в руках. Лицо стало гладким, каменным.
— Какую оценку?
— Не валяй дурака, — голос у Алены звучал удивительно спокойно, будто не ее. — Я нашла бумагу. В моей папке. Ты лазил в мои документы?
Цвет лица у него сменился с бледного на багровый.
— Я не лазил! Ты сама…
— Я что, сама распечатала справку из «Миэль-недвижимости»? Сама засунула ее к себе в договор? — она сделала шаг вперед. — Ты хочешь сказать, это домовой пошутил?
Он швырнул контейнер на стол. Гречка выплеснулась на скатерть.
— Да, я брал оценку! И что? Я имею право знать, в каком ценовом диапазоне мы живем!
— Мы? — Алена рассмеялась, коротко и зло. — Это я живу в своей квартире. А ты… ты сейчас в ней просто прописан.
— Вот видишь! — он закричал, ткнув в нее пальцем. — Вот оно, твое истинное лицо! «Моя квартира!» Я для тебя никто! Постоялец!
— А ты для меня кто? — она уже не сдерживалась, голос сорвался на крик. — Муж? Муж так не поступает! Муж не бегает с мамочкой сговариваться, как у жены кусок собственности отжать!
— Мама вообще тут ни при чем! — рявкнул он. — Это я хочу гарантий! Хочу знать, что если ты вздумаешь меня вышвырнуть, я не останусь на улице!
— А я хочу знать, — сказала она, вдруг стихнув, — что если муж оказался аферистом, я не останусь на бобах. Вернее, без половины своих бобов.
Они стояли друг против друга, дыша часто, как боксеры между раундами. В его глазах мелькало что-то дикое, незнакомое. Не любовь, не обида. Расчет. Чистый, холодный расчет.
— Подумай хорошо, — прошипел он. — Если не пойдешь навстречу, всё может кончиться плохо.
— Для кого? — спросила Алена.
Он не ответил. Развернулся, схватил куртку и вылетел из квартиры. Дверь захлопнулась с таким грохотом, что задребезжали стекла в серванте.
Алена подошла к столу, посмотрела на растекающуюся по клетчатой ткани гречку. Будто метафора всей их совместной жизни — дешевая, невкусная, размазанная. Она взяла тряпку, стала вытирать. Механически, без мыслей. Потом села на тот самый стул, у окна, и снова уставилась во двор. Фонарь уже погас. В окнах напротив тоже темнота. Только в одном, на третьем этаже, светился голубоватый экран — кто-то не спал, смотрел телевизор. Чужая жизнь. Простая.
Утром она поехала к юристу. Не к тому, которого нашла в интернете, а к тому, что работал с агентством у Марининого мужа. Мужчина в очках, Костя, просмотрел ее документы, кивнул.
— Юридически — чисто. Квартира — ваша добрачная собственность. Даже если он вложил какие-то деньги в ремонт, доказывать это будет сложно. Нужны чеки, договоры подряда. У вас есть такие чеки с его именем?
— Нет, — сказала Алена. — Все на меня.
— Тогда спите спокойно. По закону вам ничего не грозит.
Она вышла от него, но спокойнее не стало. Закон — это бумага. А жизнь — это свекровь, которая звонит по ночам. Это муж, который роется в твоих документах. Это тихое, ежедневное давление, которое может треснуть психику крепче любого судебного решения.
Дома она нашла на столе записку, корявым почерком: «Уехал к матери. Надо остыть. Макс».
«Остыть». Хорошее слово. Значит, раскалился, бедняга, в своих алчных фантазиях.
Она выбросила записку в ведро. Потом села и стала составлять список. Список всего, что куплено ею. Фотоаппарат. Ноутбук. Миксер. Даже этот дурацкий электрический гриль, который Максим захотел, но которым ни разу не пользовался. Всё, с чеками, с датами. Потом полезла в компьютер, стала искать старые переписки. Слова, фразы, где он намекал на «общее», на «справедливость». Скриншотила. Сохраняла в отдельную папку. Собирала досье. На человека, который еще вчера спал с ней в одной постели.
Вечером он позвонил.
— Приезжай, поговорим, — сказал без предисловий.
— Говори тут.
— Неудобно. Мама хочет присутствовать.
Алена усмехнулась.
— Значит, уже не ты хочешь гарантий, а мама хочет за тебя их получить? Ладно. Приезжайте сюда. Ваша публика меня не смущает.
Они явились через час. Максим — насупленный, Елена Викторовна — в своем лучшем пальто цвета баклажана, с сумкой-торбой, из которой торчала какая-то папка.
— Ну, Аленушка, — начала свекровь, еще не сняв сапоги. — Довели вы моего мальчика. Совсем. Я за него всю ночь не спала.
— Садитесь, — предложила Алена, оставаясь стоять. — Что за важный разговор?
Они уселись на диван, как на трибуне. Максим молчал, глядел в пол.
— Разговор простой, — Елена Викторовна вытащила из сумки папку. — Мы тут с адвокатом одним консультировались. И он сказал, что если Максим вкладывался в улучшение жилья, он имеет право на компенсацию. А вы, Алена, как раз ремонт делали.
— Я делала, — поправила её Алена. — На свои деньги. Чеков нет на Максима. Только на меня.
— Но он же физически участвовал! — повысила голос свекровь. — Стены красил! Полки вешал!
— Он два вечера покрасил стену в прихожей, и то криво, потом я переделывала, — холодно сказала Алена. — А полку вешал так, что она на второй день рухнула. Это не улучшение, Елена Викторовна. Это порча имущества.
Максим поднял голову, глаза его горели.
— Ты всегда всё принижаешь! Все мои попытки!
— Я не принижаю попытки. Я констатирую факты. Ты не хочешь быть хозяином. Ты хочешь иметь бумажку, что ты хозяин. А чтобы быть им, надо сначала что-то вложить — силы, время, деньги. Не мамины, а свои. Ты что вложил, Макс? Кроме советов, как мне распоряжаться моим же добром?
Он вскочил.
— Я вложил семь лет жизни! Самые лучшие годы!
— И я вложила, — сказала Алена тихо. — И еще квартиру в придачу. Видишь разницу?
Елена Викторовна встала, выпрямилась во весь свой невысокий рост.
— Значит, на компромисс вы не идете?
— Я готова на компромисс, — сказала Алена. — Он забирает свои вещи и съезжает. Это мое последнее предложение.
В комнате повисла тишина. Свекровь тяжело дышала, Максим смотрел на Алену с такой ненавистью, что ей стало физически холодно.
— Хорошо, — прошептала Елена Викторовна. — Хорошо, девочка. Ты сама напросилась. Мы пойдем другим путем. И не говори, что тебя не предупреждали.
Она взяла сына за рукав, потянула к выходу. Максим на пороге обернулся.
— Ты пожалеешь.
Дверь закрылась. Алена осталась одна посреди гостиной. Ноги вдруг подкосились, она опустилась на тот самый диван, где только что сидели они. Тело била мелкая дрожь — не от страха, от отвращения. От четкого, ясного понимания: война объявлена. И вести ее будут по всем правилам — грязно, подло, без правил.
Она подошла к окну, посмотрела вниз. Они вышли из подъезда, шли к старой иномарке свекрови. Максим что-то горячо говорил, размахивал руками. Мать что-то отвечала, сунув руки в карманы пальто. Маленькие, злые фигурки в ноябрьской слякоти.
Алена отвернулась. Злость, которая клокотала внутри, вдруг улеглась, превратилась в холодную, твердую решимость. Хорошо. Раз так.
Она взяла телефон, нашла номер жилищной инспекции, записала. Потом — номер хорошего замка. Потом — номер сервиса, который ставит видеокамеры. Составила свой план. По пунктам.
И подумала, глядя на свое отражение в темном окне: «Ничего личного. Просто защита».
На следующее утро первым делом Алена вызвала мастера. Мужик лет пятидесяти, в синем комбинезоне, посвистывая, снял старый замок и вкрутил новый, тяжелый, с броненакладкой и сувальдным механизмом.
— От жучка не спасет, а от отмычки — запросто, — похвалился он, протягивая ей три ключа. — И дубликат без хозяина не сделаешь.
— Идеально, — сказала Алена, расплачиваясь.
Пока мастер копошился в двери, она написала заявление в ДЕЗ о расторжении договора соцнайма (квартира была приватизирована, но формальности оставались) и оформлении лицевого счета только на себя. Потом съездила, подала. Бюрократическая машина заскрипела, но сдвинулась с места. Ей выдали бумажку: «Принято к рассмотрению».
Дома она перебрала все вещи Максима. Аккуратно сложила в три картонные коробки: одежда, обувь, разное барахло. Никаких «наших» подарков, никаких совместных фотоальбомов — всё, что могло быть предметом спора, осталось тут. Она сложила только его, сугубо личное. Даже старый ноутбук, купленный на ее премию, но который он использовал, положила сверху. Пусть забирает. Лишние разговоры не нужны.
Когда коробки стояли в прихожей, пришло смс: «Где ключи? Зайду за своими вещами».
Алена ответила: «Вещи у двери. Ключи не нужны, замок поменяла. Буду дома с 18 до 19».
Он не ответил.
В шесть вечера позвонил звонок. Алена посмотрела в глазок. Максим. Один. Без мамаши. Лицо осунувшееся, серое. Она открыла, отступив назад.
Он увидел коробки, усмехнулся.
— Быстро ты.
— Чтобы тебя не задерживать.
Он переступил порог, огляделся. Как будто искал, за что зацепиться, с чего начать новую атаку.
— Замок, говоришь, поменяла? Нагло.
— Практично. Я же не знаю, у кого еще могли остаться дубликаты твоих ключей.
— То есть я теперь вор?
— Я ничего не говорила про воровство. Я про безопасность.
Он молча начал таскать коробки на лестничную площадку. Пыхтел. Последнюю, с ноутбуком, поставил сверху, выпрямился.
— Значит, всё?
— Всё, — кивнула Алена. — Если что-то забыл — список пришли, подумаю, стоит ли передавать.
— Жестко.
— Реалистично.
Он постоял еще секунду, будто ждал, что она смягчится, заплачет, попросит остаться. Но она стояла спокойно, руки скрещены на груди, как часовой у входа в свою крепость.
— Ладно, — буркнул он. — Сам потом не приползешь.
— Не приползу, — уверенно сказала она.
Он вышел. Она закрыла дверь, щелкнул новый замок — глухо, основательно. Алена прислонилась лбом к холодной древесине. Всё. Мост сожжен. Теперь только вперед, через это пепелище.
На следующий день был выходной. Алена занималась обычными делами: мыла полы, пересаживала цветы, заказывала продукты через интернет. Пыталась ловить ощущение свободы, но пока ловилась только усталость и гулкая пустота. Звонок нарушил тишину после обеда. Незнакомый номер.
— Алло, здравствуйте. Это из управления соцзащиты по району. К вам поступала жалоба. Проверяем условия проживания несовершеннолетнего… — молодой женский голос.
— Какого несовершеннолетнего? — насторожилась Алена. — У меня детей нет.
— По нашим данным, по этому адресу прописан несовершеннолетний Максим Игоревич Петров. Его мать, Елена Викторовна, заявила, что вы создаете невыносимые условия для её сына, препятствуете его проживанию…
У Алены похолодели пальцы. Вот оно. «Другой путь». Грязный, социальный.
— Сын, — сказала она четко, — совершеннолетний уже семь лет как. Ему тридцать. И он здесь не живет. Он съехал по собственному желанию. Жалоба — ложная.
— Нам надо это проверить, — неуверенно сказала девушка. — Можем подъехать?
— Подъезжайте, — вздохнула Алена. — Только предупредите, когда. И паспорт его, кстати, уже не по этому адресу. Он выписался к матери.
Она положила трубку, села. Руки дрожали. Не от страха — от бешенства. Сука. Старая, хитрая сука. Думала, Алена растеряется, испугается проверок, пойдет на уступки. Она набрала номер юриста, Кости.
— Значит, так, — сказал он, выслушав. — Это попытка давления. Ничего страшного. Когда приедут, покажите им паспорт с пропиской, скажите, что муж выписался. Если будут копать — направят запрос в паспортный стол. Всё утрясется. Главное — спокойствие.
Спокойствие. Да, его-то и не хватало. Алена понимала, что это только начало. Раз пошли в соцзащиту, значит, будут и в опеку (детей нет, но вдруг придумают что-то), и участковому нажалуются, что шумно, что дебоширит. Мелкие, но противные пакости, которые отравляют жизнь.
Она не ошиблась. Через два дня участковый, молодой и смущенный, все-таки постучал.
— Жалоба от соседей, — сказал он, избегая смотреть в глаза. — Шум, скандалы. Мешаете жить.
— Какие соседи? — спросила Алена. — Конкретно? Квартира? Я могу с ними поговорить.
— Анонимно, — пожал плечами участковый. — Так что… просто имейте в виду. Чтобы тихо было.
— У меня всегда тихо, — сказала она. — А если кто-то анонимно жалуется, может, это не соседи, а моя бывшая свекровь с пятого этажа, дом десять? Она уже и в соцзащиту звонила с фейковыми данными. Хотите, я вам её адресок дам для профилактической беседы?
Участковый замялся, что-то записал в блокнот, ушел. Алена закрыла дверь и впервые за долгое время громко рассмеялась. Беспомощно, истерично. Какая-то абсурдная война на истощение. Они пытались вымотать её мелкими уколами. Но она, похоже, оказалась крепче, чем они думали.
Главный удар пришел неделю спустя. В виде письма из банка. Официального, на плотной бумаге. «Уважаемая Алена Сергеевна! Информируем Вас, что на Ваше имя открыт кредитный договор №… от 15.10.2025 на сумму 450 000 рублей. Просим Вас обратиться в отделение для уточнения графика платежей».
Сердце у Алены упало куда-то в ботинки. Она перечитала письмо еще раз. Её имя. Её паспортные данные. Дата — две недели назад. Как раз когда Максим «остывал» у матери. Он что, подделал её подпись? Или… В голове всплыла картина: месяц назад она потеряла паспорт. На три дня. Страшно переживала, потом нашла его в ящике комода с бумагами — «случайно завалился». Теперь это «случайное» обретало зловещий смысл. Он мог снять копию. Или просто воспользоваться данными. И оформить кредит. Он знал её ИНН, её данные. Жить-то вместе семь лет.
Она позвонила в банк. После получаса ожидания и переключений дозвонилась до службы безопасности. Объяснила ситуацию. Её попросили приехать с паспортом и написать заявление о мошенничестве.
В отделении, за столом, сотрудник СБ, суровый мужчина, покачал головой.
— Договор оформлен онлайн. По усиленной электронной подписи. Вы не получали смс с кодом?
— Нет, — сказала Алена. — То есть… я получаю много смс. Но на кредит не давала согласия точно.
— Смс мог прийти на другой номер, — сказал сотрудник. — Вы уверены, что данные вашего паспорта не могли попасть к посторонним?
Алена рассказала про «потерянный» и «найденный» паспорт. Про мужа. Про конфликт из-за квартиры. Сотрудник слушал, делая пометки.
— Пишите заявление. В полицию тоже. Будем разбираться. Но процесс небыстрый. А долг… пока числится за вами.
Она вышла из банка. Ноябрьский ветер бил в лицо колючим дождем. Четыреста пятьдесят тысяч. Сумма, сравнимая со стоимостью половины её квартиры. Хитрая, грязная, отличная месть. Если не отобрать жилье, так в долги вогнать. Чтобы продала сама, чтобы платить пришлось.
Дома она позвонила Косте-юристу, голос у нее дрожал.
— Успокойтесь, — сказал он. — Это уголовщина. Подлог, мошенничество. Пишем заявление в Следственный комитет. Собираем все доказательства вашего конфликта. Его разговоры про квартиру, угрозы свекрови. Всё. Это теперь наша пушка.
Она писала заявление в СК до глубокой ночи. Подробно, с датами, с номерами телефонов, с именами. Приложила сканы той самой оценки квартиры, скриншоты угроз по смс от свекрови («пожалеешь»), запись разговора с участковым. Всё, что собирала как досье для защиты, теперь стало оружием нападения.
Под утро, отправив заявление электронно, она заснула тяжелым, без снов сном. Проснулась с ощущением, что прошла через тяжелую болезнь. Слабость была, но и кризис, казалось, миновал.
Через три дня ей позвонил следователь. Пригласил для дачи показаний. В кабинете было накурено и душно. Следователь, немолодой, с усталыми глазами, выслушал её, полистал материалы.
— Муж отрицает. Говит, вы сами кредит оформляли, а теперь его обвиняете, чтобы выгнать.
— Проверьте IP-адрес, с которого подавалась заявка, — сказала Алена. — Устройство. Я уверена, это будет его компьютер или телефон.
— Проверим, — пообещал следователь. — И вашу свекровь тоже вызовем. Для беседы.
Выйдя от него, Алена зашла в кафе, выпила двойной эспрессо. Руки не дрожали. Внутри была ледяная пустота. Опустошение после битвы. Она понимала — дальше будет долгая тяжба. Возврат денег банку, возможно, суд по клевете (если докажет), нервотрепка. Но перелом был. Они перешли грань, из семейных склок полезли в уголовщину. И это была их ошибка. Теперь она могла бить по-крупному.
Через неделю Максим сам написал ей. Впервые за месяц без злости, с каким-то надтреснутым смирением.
«Алена. Отзовы заявление. Кредит я оформлял. Думал, напугаю. Верну деньги. Всё улажу. Давай не будем доводить до суда».
Она перечитала сообщение несколько раз. «Думал, напугаю». Легко сказать. Она уже неделю не спала, представляя, как будет выплачивать полмиллиона. Она ответила коротко:
«Деньги в банке должны быть до конца недели. И письменные извинения от тебя и твоей матери на мой адрес. Иначе — заявление не отзываю. И следующее будет о клевете в соцзащиту и участковому».
Он ответил почти мгновенно:
«Хорошо. Сделаем».
На этом их переписка закончилась. Деньги в банк он вернул. Через пять дней. Алена узнала об этом из смс от банка: «Ваш кредитный договор №… закрыт. Задолженность отсутствует». В тот же день почтальон принес конверт. Без обратного адреса. Внутри — листок в клеточку, оторванный от блокнота. Корявым почерком Максима: «Прошу прощения за причиненные неудобства. Больше не буду». И на отдельном, надушенном какими-то дешевыми духами листочке, округлым почерком Елены Викторовны: «Извиняюсь за излишнюю эмоциональность. Счастья вам».
Алена прочла, усмехнулась. Положила листки обратно в конверт и убрала в ту самую синюю папку, к остальным документам этой войны. На память.
Все словно разом стихло. Больше не звонили из соцзащиты, не приходил участковый. Звонки с незнакомых номеров прекратились. Мир вернулся в свое обычное, серое, ноябрьское русло.
Однажды в субботу, когда Алена возвращалась из магазина с тяжелыми пакетами, она увидела их у подъезда. Максим грузил в багажник той самой маминой иномарки свои коробки, те самые, что стояли когда-то в её прихожей. Он был один. Увидел её, замер. Она медленно подошла, поставила пакеты на землю.
— Уезжаешь? — спросила спокойно.
— Да, — он не смотрел на нее. — В Питер. Там работа.
— Надолго?
— Насовсем, наверное. — Он захлопнул багажник, обернулся. — Ты… добилась своего.
— Я ничего не добивалась, Максим. Я просто защищалась. От тебя и твоей мамы.
Он кивнул, потупившись.
— Она… она просто хотела как лучше.
— Для тебя. За мой счет. Это называется не «как лучше», а «грабеж». Ты взрослый. Должен был понимать.
Он ничего не ответил. Сел в машину, завел мотор. Через грязное стекло она видела его профиль — напряженный, несчастный. Не жалко стало. Пусто. Как будто смотришь на давнишнее фото незнакомого человека.
Машина тронулась, брызнув грязью из лужи. Алена подняла пакеты, зашла в подъезд. В лифте зеркальные стенки отразили её лицо — усталое, но спокойное. Без той вечной тревожной складки между бровями, которая была последние полгода.
Дома она разложила продукты, сварила суп. Простой, картофельный, с зеленью. Села есть одна на кухне. За окном рано смеркалось. Включила свет. И в этой тишине, в этом одиноком ужине, не было тоски. Было облегчение. Как после долгой, изматывающей болезни, когда, наконец, понимаешь, что кризис миновал и впереди — только медленное, но верное выздоровление.
Через месяц, уже в предновогодней суете, она нашла в почтовом ящике открытку. Без подписи. Вид Санкт-Петербурга. На обороте одной строкой: «Прости. И прощай».
Она повертела открытку в руках, потом разорвала пополам и выбросила в ведро. Ни злости, ни обиды. Даже легкой грусти не было. Только чувство, что закрыла тяжелую, грязную главу жизни. Вычеркнула.
В канун Нового года Марина притащила к ней шампанского и мандаринов.
— Ну что, победительница? — улыбнулась она, скидывая снег с сапог.
— Не победительница, — покачала головой Алена, помогая снять пальто. — Просто человек, который больше не живет в осаде.
Они сидели на кухне, пили чай, смотрели, как за окном падает редкий снег. Говорили о работе, о планах на отпуск, смеялись над глупыми роликами. Ни разу не вспомнили о Максиме. Как будто его и не было вовсе.
Когда Марина ушла, Алена осталась одна. Выключила свет, кроме бра на стене. Села в кресло у окна. За окном горели гирлянды на соседских балконах, мигали разноцветными огнями. Где-то взрывались хлопушки. Чужая радость, чужие праздники.
Она положила руку на холодное стекло. В отражении видела свою комнату — чистую, уютную, свою. Только свою. И в этой тишине, в этой одинокой, заслуженной тишине, она наконец почувствовала то, чего не было очень давно. Не счастье даже. Покой. Твердую, каменную почву под ногами. Свой угол. Свою крепость. Отвоеванную не у чужих, а у тех, кого по ошибке когда-то считала своими.
Завтра будет первое января. Начнется новый год. И новая жизнь. Без обмана, без давления, без страха, что тебя оберут свои же.
Алена улыбнулась своему отражению в темном окне.
— Всё, — прошептала она. — Свободна.
Конец.