Тайга, равно как и сама природа в целом, не выносит громких звуков, резких движений и людей, у которых в голове слишком много мыслей о пустом. Здесь, среди вековых снегов, любая фальшь звенит громче выстрела.
Тайга — это бесконечный белый храм, величественный и суровый. Колоннами в нем служат стволы вековых кедров, уходящие в небо, словно атланты, держащие на своих плечах свинцовый свод. Куполом служит низкое, серое от снежных туч небо, которое, кажется, вот-вот рухнет вниз, придавив все живое своей тяжестью. Воздух здесь такой чистый и плотный, что его можно пить, как ледяную родниковую воду, и каждый вдох отдается в легких сладковатым привкусом хвои и морозной свежести.
Захару было пятьдесят. Для городского жителя — это часто возраст кризиса, поиска уходящей молодости или начала увядания. Мужчины в городе в эти годы начинают бегать по врачам или искать утешения на дне бутылки. Но для лесного человека пятьдесят — это время, когда физическая сила переплавляется в невероятную выносливость, а юношеская горячность остывает, превращаясь в тяжелую, как золото, мудрость.
Он был старшим егерем кордона, который местные жители, редкие гости в этих краях, называли «Дальним». Прозвище говорило само за себя и не требовало пояснений. Отсюда до ближайшего жилья — покосившегося поселка лесозаготовителей — было два дня пути на снегоходе по хорошему, крепкому насту. А если начнется буран, когда небо и земля сливаются в одно белое марево, — то и вечность.
Захар был словно вытесан из мореного дуба, пролежавшего в реке сотню лет: крепкий, жилистый, без грамма лишнего жира. Его лицо было исчерчено глубокими морщинами, словно карта местности, и в этих бороздах навсегда застрял темный, въедливый таежный загар, который не сходил даже зимой. Глаза у него были светлые, почти прозрачные, цвета лесного льда на замерзшем ручье. Смотреть в них было трудно, порой невыносимо. Казалось, он видит не собеседника, не его одежду или лицо, а то, что стоит у того за спиной — его страхи, его прошлое, его истинную суть.
В поселке, куда он выбирался раз в месяц за продуктами, патронами и топливом для генератора, его считали странным.
— Слово он знает, — шептались старухи у крыльца единственного магазина, провожая взглядом его прямую спину. — Зверь его не трогает. Медведь стороной обходит, даже шатун не задирает. Рысь с ветки не прыгнет, только проводит взглядом. Свой он им. Леший. Не человек уже, а дух лесной.
Захар эти разговоры слышал. Слух у него был звериный, он мог различить писк мыши-полевки под метровым слоем снега. Но он не обижался. Он вообще мало говорил. В лесу слова казались ему тяжелыми, громоздкими и ненужными, как камни в рюкзаке, которые только тянут плечи. Зачем говорить, сотрясать воздух пустыми вибрациями, когда лес и так полон звуков, гораздо более важных? Скрип старой сосны, жалующейся на ветер; далекий, ритмичный, как метроном, стук дятла; мягкий шорох осыпающейся «кухты» с тяжелых еловых лап — это была беседа, которую он вел всю жизнь. И эта беседа была честнее любых человеческих разговоров.
Технику он не любил, хотя и признавал ее необходимость. На кордоне под навесом стоял казенный снегоход «Буран» — старый, надежный и железный, как танк. Но Захар заводил его только в крайнем случае, когда нужно было везти тяжелый груз или срочно добраться до цивилизации. Он предпочитал лыжи. Широкие, самодельные охотничьи лыжи, подбитые камусом (шкурой с ног оленя или лося). Они несли его по глубокому, рыхлому снегу бесшумно, как тень облака скользит по земле. Снегоход рычит, воняет бензином, разрывает девственную тишину и пугает все живое на версту вокруг. А на лыжах ты — часть леса. Ты не нарушаешь гармонию. Ты дышишь с тайгой в один такт.
Январь в этом году выдался особенно лютым. Старожилы не припоминали таких холодов. Морозы стояли такие, что стволы лиственниц лопались по ночам с пушечным грохотом, разнося жуткое эхо по пустым распадкам. Птицы замерзали на лету, падая в снег ледяными комками. Но страшнее трескучего мороза было другое. В тайге начались «волчьи свадьбы».
Это особое, страшное время. Время безумия и крови. Волчьи стаи, обычно осторожные, скрытные и невидимые для человека, теряли всякий страх. Древний инстинкт продолжения рода, усиленный голодом и холодом, гнал волков по тайге, делал их агрессивными, непредсказуемыми и смертельно опасными.
Лес напрягался, словно струна перед разрывом. Косули и лоси уходили в непролазные чащобы, сбивались в плотные группы, забиваясь в самые глухие места, чтобы не попасться на глаза серым хищникам. Даже медведи в берлогах, казалось, спали чутче.
Захар знал: в такое время в лес лучше не ходить без крайней нужды. В «свадьбы» волки не разбирают дороги и могут напасть на любого, кто встанет у них на пути. Но нужда, как это часто бывает, не спросила разрешения. Она просто случилась.
Ранним утром, когда за окном еще стояла чернильная тьма, Захар сидел у рации, проверяя эфир. Сквозь треск статических помех он вдруг поймал обрывок разговора. Кто-то чужой, наглый, переговаривался на низкой частоте, которую обычно использовали геологи или браконьеры. Голоса были искаженные, плывущие, но отдельные слова резанули слух опытного егеря, как удар ножом: «петли», «переход», «гнилой угол», «шкура».
Браконьеры.
Не местные деревенские мужики, которые могли подстрелить косулю, чтобы прокормить семью, — таких Захар журил, но понимал. Это были залетные. Городские «мясники». Те, кто не уважает ни сроков охоты, ни правил, ни самой жизни. Они приехали не за пропитанием, а за азартом и легкой наживой. Они говорили о петлях.
Петли из стального троса на лосиных тропах — это самый варварский, жестокий и подлый способ охоты. Зверь, попадая ногой или шеей в удавку, не умирает сразу. Он мечется, затягивая узел, ломает кости, сдирает шкуру и умирает днями в страшных муках от боли, холода и потери крови. Для Захара петельщики были хуже убийц. Они были мучителями.
Урочище «Гнилой распадок» находилось в пятнадцати километрах от кордона, на границе его участка. Место дурное, с недоброй славой. Там всегда крутил ветер, загоняя снег в воронки, скалы нависали над головой черными, гнилыми клыками, а ручьи, бьющие из-под земли, не замерзали полностью даже в сильные морозы, образуя коварные пустоты под снегом. Звери обычно обходили распадок стороной, но именно там, на узком перешейке между двумя скальными грядами, проходила старая миграционная тропа лосей, по которой сохатые переходили на зимние пастбища. И браконьеры об этом знали.
Захар собрался быстро, движения его были отточены годами. Походный рюкзак: термос с крепчайшим чаем на таежных травах (саган-дайля и чабрец), добрый кусок соленого сала, буханка черного хлеба, спички в герметичном пакете, аптечка. На пояс — верный охотничий нож в потертых ножнах. Ружье — старую, проверенную двустволку 12-го калибра — он закинул за плечо скорее по привычке и по должностной инструкции. Он редко стрелял. Его главной задачей было найти место преступления, зафиксировать улики, снять смертельные петли и сообщить координаты на «большую землю» наряду полиции.
Он вышел на крыльцо. Мороз тут же ударил в лицо, перехватил дыхание.
— Ну, с Богом, — сказал он своему псу, старому лайке по кличке Туман.
Пес лежал в будке, высунув поседевшую морду. Из-за артрита он уже не мог бегать по глубокому снегу, лапы болели на морозе, и он оставался сторожить избу.
Туман тихо вильнул хвостом, стукнув им по доскам, и тяжело вздохнул, провожая хозяина долгим, тревожным взглядом. Собаки чувствуют беду лучше людей.
Лыжи мягко зашуршали по насту. Воздух был таким холодным, что казался густым, как кисель. Каждый вдох обжигал легкие, выдохи мгновенно оседали инеем на воротнике куртки, бровях и усах Захара, превращая его в ледяного деда.
Он шел быстро, размеренным, скользящим шагом опытного лыжника. Километр за километром оставались за спиной. Вокруг стояла звенящая, абсолютная тишина, нарушаемая лишь собственным сиплым дыханием и ритмичным скрипом снега под лыжами. Тайга спала, укрытая тяжелым белым одеялом. Огромные ели стояли неподвижно, склонив верхушки под тяжестью гигантских снежных шапок, похожие на сказочных, зловещих существ в белых шубах, замерших в ожидании.
К полудню солнце, так и не поднявшись толком над горизонтом, начало клониться к закату. Захар добрался до границы урочища. Местность здесь резко изменилась. Ровный, светлый сосновый бор сменился мрачным буреломом. Огромные валуны, поросшие мхом и лишайником, торчали из-под снега, словно спины спящих под землей великанов. Склон резко уходил вниз, в темное, туманное нутро Гнилого распадка.
Захар остановился, снял шапку, чтобы лучше слышать, и замер. Ни звука снегохода, ни человеческих голосов. Только ветер тоскливо посвистывает в голых, перекрученных ветвях карликовых берез, чудом растущих на самой кромке обрыва.
Он начал спуск. Идти приходилось галсами, зигзагами, чтобы не набрать слишком большую скорость и не врезаться в дерево. Склон был крутым, поросшим колючим кустарником. Глаза егеря привычно сканировали местность, читая белую книгу леса. Вот сломанная ветка на уровне груди — лось прошел пару дней назад, мощный бык. Вот следы зайца-беляка, запутанные, как клубок ниток. А вот...
Захар резко затормозил. Нахмурился.
Внизу, на белом полотне нетронутого снега, виднелась едва заметная, прямая полоса, уже слегка припорошенная свежей порошей. Лыжня. Чужая. Широкая, охотничья лыжня, и шла она прямо к узкому каменному проходу — идеальному месту для засады.
«Значит, не показалось. Значит, были», — подумал Захар.
Злость холодным, тяжелым комом ворохнулась в груди. Он ненавидел петельщиков больше, чем кого-либо. Выстрел — это, по крайней мере, честно. Это дуэль. Петля — это подлость, это убийство исподтишка.
Он оттолкнулся палками, ускоряя спуск, чтобы быстрее добраться до места предполагаемой установки ловушек и обезвредить их, пока в них никто не попал. Внимание его было целиком приковано к следам внизу и к поиску металлических тросов в кустах. Это и стало его роковой ошибкой.
В Гнилом распадке опасность таится не только в зверях или людях, но и в самой земле. Под толстым, плотным слоем снега, который выглядел надежным, как асфальт, скрывалась карстовая пустота. То ли старая, давно заброшенная медвежья берлога, свод которой подгнил, то ли промоина от подземного ручья, годами вымывавшего грунт. Снежный мост над провалом держался на честном слове.
Когда левая лыжа Захара наехала на это место, наст даже не хрустнул. Он просто исчез. Провалился беззвучно и мгновенно, как в преисподнюю.
Захар не успел сгруппироваться. Земля буквально ушла из-под ног. Он рухнул вниз, в сырую темноту. Падение было недолгим — метра три-четыре, но этого хватило. Правая лыжа, не отстегнувшаяся вовремя, зацепилась носком за толстый корень, торчащий из стены ямы, в то время как тяжелое тело по инерции продолжало лететь вниз с ускорением.
Раздался сухой, тошный, отвратительный хруст, похожий на звук ломающейся толстой сухой ветки. Только это была не ветка.
Захар с глухим ударом приземлился на дно ямы, заваленное острыми камнями и старым, гнилым валежником. Мир перед глазами на секунду вспыхнул ослепительно белым, потом залился красным, а потом померк. Боль — острая, горячая, разрывающая сознание — пронзила ногу от колена до самой пятки, вышибив из легких весь воздух.
Он лежал на спине, хватая ртом воздух, как выброшенная на берег рыба. Над головой, в обрамлении рваных краев снега, сиял ровный квадрат серого, равнодушного неба. Снежная пыль, поднятая падением, медленно, как в замедленной съемке, оседала на его лицо.
— А-а-х... хр-р... — выдохнул он, пытаясь сделать вдох сквозь спазм.
Первая попытка пошевелиться вызвала такой приступ боли, что в глазах потемнело, и к горлу подкатила тошнота. Захар стиснул зубы так, что скрипнули желваки, и зарычал. Он был тертым калачом, за свою жизнь в тайге он ломал ребра, падал с деревьев, проваливался под лед, но это... Это было серьезно. Он нутром чуял — кость сломана.
Он осторожно, стараясь не тревожить правую ногу, приподнялся на локтях. Правая голень была неестественно, жутко вывернута под углом. Штанина плотного зимнего костюма не порвалась, крови видно не было, но по тому, как безвольно лежала стопа, было ясно: перелом тяжелый, возможно, со смещением.
— Ружье... Где ружье? — прошептал он сам себе.
Захар огляделся. Двустволка осталась наверху. При падении ремень соскользнул с плеча, и оружие зацепилось за кусты черемухи на самом краю провала. Он видел темный деревянный приклад, торчащий над краем ямы. Он был дразняще близко — протяни руку и достанешь. Но для человека со сломанной ногой эти три метра высоты были равны расстоянию до Луны.
Он был в ловушке. Глубокая яма с отвесными, скользкими стенами из осыпающейся мерзлой земли и камней. С целыми ногами выбраться отсюда без помощи веревки было бы непросто, а сейчас — невозможно.
Захар посмотрел на часы. Стрелки показывали два часа дня. Зимой в этих северных широтах темнеет предательски рано. Через два часа сумерки зальют распадок синими чернилами, а через три наступит черная, непроглядная ночь.
Мороз, который во время быстрой ходьбы лишь бодрил, теперь мгновенно превратился в смертельного врага. Пока Захар лежал неподвижно, холод, словно живое существо, начинал прощупывать его одежду, ища слабые места, пробираясь под воротник, в рукава, в штанины. Снизу, от промерзшей, каменной земли, тянуло могильным холодом.
«Надо что-то делать. Думай, Захар, думай», — приказал он себе. Паника — это смерть. Он знал это железное правило тайги. Тот, кто начинает жалеть себя, плакать и паниковать, замерзает первым.
Он дрожащими руками ощупал карманы. Нож на месте — слава богу, не вылетел. Спички во внутреннем кармане куртки, ближе к телу — целы.
Превозмогая тошноту от каждого движения, он начал ползать по дну ямы, собирая все, что могло гореть. Ему повезло: когда он падал, вместе с ним обрушилась часть перекрытия ямы — сухие ветки, старая трава, немного трухлявого валежника. Этого было ничтожно мало для долгой зимней ночи при минус сорока, но это давало призрачный шанс продержаться хотя бы пару часов.
Он сложил крошечный шалашик из самых тонких веточек и кусочков мха. Чиркнул спичкой. Огонек, слабый и неуверенный, неохотно лизнул бересту, потом, набравшись сил, перекинулся на ветки. Потянуло спасительным дымком.
Захар придвинулся к огню как можно ближе, стараясь согреть руки. Боль в ноге пульсировала в такт сердцу, отдаваясь молотками в висках. Он попытался наложить импровизированную шину, используя обломки второй лыжи, которая упала вместе с ним и сломалась пополам, и свой толстый шерстяной шарф. Это стоило ему огромных усилий, стона сквозь зубы и холодного пота, заливающего глаза, но нога была кое-как зафиксирована.
Время шло неумолимо. Квадрат неба над ямой начал наливаться густой синевой, а потом почернел. Первые звезды, холодные, колючие и абсолютно равнодушные к судьбе человека, проклюнулись сквозь разрывы в облаках. Мороз крепчал с каждой минутой. Захар чувствовал, как температура падает. Минус тридцать, тридцать пять... К ночи здесь, в низине, будет под сорок, а то и ниже.
Дрова заканчивались. Он подкладывал в костер по одной маленькой веточке, экономя крохи тепла, но кучка сушняка таяла на глазах. Огонь становился все меньше, превращаясь в горстку тлеющих углей.
Он кричал пару раз. Просто так, для очистки совести, понимая безнадежность этого занятия.
— Э-ге-гей! Люди!
Крик бился о глиняные стены ямы и тут же затихал, поглощенный снегом, словно ватой. Бесполезно. До ближайшего человека — десятки километров тайги. Браконьеры? Если они и были здесь, то, скорее всего, уже ушли или находятся слишком далеко, чтобы услышать. Да и станут ли преступники помогать егерю, который пришел их ловить, чтобы отправить за решетку? Скорее добьют, чтобы не было свидетелей.
Огонь начал затухать. Угли подернулись серым пеплом, как глаза умирающего. Холод тут же, словно хищник, ждавший этого момента в засаде, навалился на плечи тяжелой ледяной шубой. Захара начало трясти. Сначала мелкая, противная дрожь, потом крупная, неуемная трясучка, от которой ходуном ходило все тело и громко стучали зубы.
Сознание начало мутнеть. Мысли путались. Боль в ноге притупилась, сменившись тяжелой, ноющей, тупой пульсацией. Ему вдруг стало удивительно спокойно и... тепло. Очень захотелось спать. Просто закрыть глаза на минутку и уснуть. Это было самое опасное, самое страшное желание. Сладкий, обманчивый сон замерзающего человека — это ворота в смерть.
— Не спать, Захар, не спать, сукин ты сын... — шептал он себе побелевшими, онемевшими губами. — Туман ждет... Печку не топил... Баня не топлена...
И тут, сквозь пелену надвигающегося забытья, он услышал звук.
Сначала это был тихий, едва слышный хруст снега наверху, на самой кромке оврага. Хруст-хруст. Кто-то осторожно ступал мягкими лапами. Потом он услышал тяжелое, шумное дыхание. Фырканье.
Захар с трудом поднял отяжелевшую голову. Костер погас окончательно, остался лишь слабый красный глазок одного уголька, но глаза егеря, привыкшие к темноте за годы жизни в лесу, различили силуэты.
На краю ямы, четко вырисовываясь черными тенями на фоне звездного неба, сидели волки.
Один, два, три... пять... Захар сбился со счета. Их было много. Не меньше дюжины. Большая, сильная, организованная стая. В сезон «свадьб» такие стаи — это приговор. Они не боятся ничего. Голод и бушующие гормоны делают их безумными машинами для убийства.
Захар слабеющей рукой нащупал рукоять ножа. Пальцы едва слушались. Это было смешно и жалко — идти с перочинным ножом на стаю матерых хищников, но умирать без боя, как овца, он не собирался. Старая егерская гордость не позволяла.
— Ну что, пришли? — хрипло, с карканьем спросил он в темноту. — Давайте. Прыгайте. Я жилистый, старый, невкусный... Подавитесь...
Волки не рычали. Они не скалили зубы. Они просто сидели и смотрели вниз, в черную дыру ямы, где догорал последний уголек человеческой жизни. Их глаза светились в темноте пугающими желто-зелеными огнями, отражая скудный свет звезд.
Вдруг снег посыпался со стены шуршащим водопадом. Один из волков мягко, как кошка, спрыгнул вниз. За ним второй. Третий. Четвертый.
Они прыгали легко, пружинисто, приземляясь на лапы почти беззвучно, несмотря на высоту. Яма мгновенно наполнилась резким, густым запахом псины, мокрой шерсти и дикой, первобытной силы.
Захар вжался спиной в холодную земляную стену, выставив перед собой дрожащий нож. Сердце колотилось так сильно, что казалось, ребра сейчас треснут изнутри.
Волки окружили его плотным, живым кольцом. Они стояли так близко, что он слышал их частое дыхание, видел клубы пара, вырывающиеся из раскрытых пастей с белыми кинжалами клыков.
Кольцо медленно расступилось. К Захару подошел вожак.
Это был гигантский зверь, каких Захар не видел за все свои полвека в тайге. Мощная, широкая грудь, огромная лобастая голова, шкура темная, цвета грозового облака. Но самым удивительным, что бросилось в глаза даже в полумраке, была широкая полоса светлой, почти кипенно-белой шерсти на шее. Она опоясывала зверя, словно королевский воротник или знак отличия.
Вожак смотрел на человека в упор. В его желтых глазах не было злобы хищника, видящего жертву. В них было что-то другое. Что-то древнее, спокойное, мудрое и совершенно непостижимое для человеческого разума.
Захар перехватил нож поудобнее, готовясь ударить в шею, если зверь сделает рывок.
Волк сделал шаг. Захар замахнулся из последних сил.
Движение зверя было неуловимым, быстрее мысли. Тяжелая лапа молниеносно ударила по руке человека — не когтями, а мягкой, но жесткой подушечкой. Удар был такой силы, что онемевшие пальцы сами разжались. Нож отлетел в сторону, звякнул о камни и исчез в темноте.
Захар сжался в комок, закрыл глаза, ожидая горячих клыков на горле, разрыва артерии и конца.
Но укуса не последовало.
Вожак подошел вплотную. Захар почувствовал влажный, горячий нос у своего лица. Зверь обнюхал его щеки, шею, уши, щекоча жесткими усами кожу. А затем сделал то, от чего у Захара перехватило дыхание и остановилось сердце.
Огромный, страшный зверь тяжело вздохнул, по-собачьи покрутился на месте, подвернул лапы и лег. Прямо на грудь человеку.
Тяжелая, горячая, мощная туша придавила Захара к земле, выжимая холод.
— Ты чего?.. — прошептал егерь, не веря своим чувствам, боясь пошевелиться.
Остальные волки задвигались. Они подходили один за другим и ложились рядом, заполняя все пространство тесной ямы. Кто-то прижался к боку, кто-то устроился в ногах, согревая сломанную конечность, кто-то лег за спиной, отгородив человека от ледяной земляной стены живым меховым барьером.
Через минуту Захар оказался в центре гигантского, живого, дышащего клубка. Яма, которая должна была стать его ледяной могилой, наполнилась жаром жизни.
Это тепло было невероятным. Жар десятка мощных звериных тел пробивал зимнюю куртку, ватные штаны, свитер, проникал в самую суть, разгоняя застывшую, ледяную кровь. Дрожь прекратилась почти мгновенно. Боль в ноге, до этого острая и рвущая, начала отступать, убаюканная этим живым, пульсирующим компрессом.
Вожак положил свою тяжелую, лобастую голову на плечо Захара, прямо к уху. Егерь слышал и чувствовал, как бьется сердце зверя — мощно, ровно, спокойно. Тук... тук... тук... Этот ритм успокаивал, вводил в транс.
Сознание Захара поплыло. То ли от пережитого шока и боли, то ли от внезапного спасительного тепла, но реальность начала трансформироваться, плавиться. Границы между миром людей и миром зверей стерлись, исчезли.
Ему казалось, что он слышит не просто рычание, сопение и поскуливание, а голоса.
Волки переговаривались между собой. Это были странные, низкие горловые звуки, вибрации, которые передавались через тела и которые его воспаленный мозг почему-то переводил в понятные образы, чувства и даже слова.
«Холодно... Человеку холодно...» — этот мыслеобраз, мягкий и заботливый, шел от молодой волчицы, свернувшейся калачиком у его ног.
«Держи его. Грейте. Не отпускай», — это была тяжелая, властная, как удар молота, мысль вожака.
Захар закрыл глаза. Ему вдруг показалось, что он вовсе не в яме посреди морозной тайги, а в своей старой избе. Печь жарко натоплена, гудит огонь, потрескивают дрова. Пахнет сухими травами, висящими под потолком, и свежеиспеченным хлебом. Ему было хорошо и спокойно.
Ночью у него начался жар. Воспаление от перелома и стресс давали о себе знать. Его бросало то в липкий пот, то в ледяной озноб. В моменты бреда ему виделись странные, сюрреалистичные картины. Он видел тайгу — но не глазами человека, а глазами волка. Все было черно-белым, но невероятно четким. Он чувствовал запахи, недоступные человеку: теплый след мыши под метром снега, едкий страх зайца за километр, сладковатый запах близкой весны в ледяном ветре. Он чувствовал единство стаи, где каждый — часть целого.
Каждый раз, когда сознание пыталось ускользнуть в черную, затягивающую воронку небытия, когда сердце замедляло ход, готовое остановиться, он чувствовал шершавый, мокрый, горячий язык на своем лице. Вожак с белым «ошейником» лизал его щеки, лоб, нос, грубо возвращая в реальность.
«Живи. Ты не враг. Живи. Дыши», — пульсировало в голове настойчивым приказом.
Захар с трудом вытащил руку из перчатки. Его пальцы коснулись густой, жесткой шерсти на шее вожака. Зверь не отстранился, не зарычал. Наоборот, он прижался еще сильнее, словно переливая свою жизненную силу в слабое тело человека.
— Спасибо, брат... — прошептал Захар, зарываясь лицом в густую шерсть, пахнущую дикой свободой. — Спасибо...
Он понял, что плачет. Слезы текли по обветренному, грубому лицу, но не замерзали — их тут же слизывал волк. Всю жизнь Захар был одиночкой, бирюком, уверенным, что человек человеку волк, а природе он нужен только как надзиратель с ружьем. Но сейчас, лежа в куче диких, смертельно опасных зверей, он чувствовал такое единение, такую безусловную любовь и заботу, которых не знал даже среди людей. Даже в семье.
Они грели его не просто телами. Они грели его своими душами.
Ночь, казавшаяся бесконечной, как полярная зима, начала медленно отступать. Небо на востоке налилось свинцовой серостью. Мороз перед рассветом, как это всегда бывает, ударил с новой, яростной силой, но внутри живого мехового клубка температура была высокой, как в инкубаторе.
Захар очнулся от того, что волки зашевелились. Клубок начал распадаться. Звери один за другим вставали, отряхивались от налипшего снега, потягивались, зевали, показывая красные пасти. Тепло уходило, и ледяной воздух сразу же напомнил о себе, кусая за открытые участки лица.
Вожак встал последним. Он посмотрел на Захара долгим, глубоким, пронзительным взглядом. В этом взгляде была странная, почти человеческая тоска и прощание.
Захар напряг слух. Сквозь звон в ушах он услышал звук. Далекий, еле слышный, ритмичный гул. Человеческое ухо могло бы спутать его с порывами ветра в вершинах сосен, но опыт егеря безошибочно подсказал: снегоход. Два снегохода.
— Наши... — прохрипел Захар сорванным голосом. — Ищут...
Волки забеспокоились. Уши прижаты, шерсть на загривках вздыбилась. Звук приближался, нарастал. Обычно звери, услышав мотор, должны были бы в панике разбежаться, скрыться в чаще, раствориться в лесу при первом намеке на человека с оружием. Но они медлили.
Вожак легко, одним прыжком, впрыгнул на край ямы. Он встал во весь рост на фоне светлеющего неба, красивый и мощный, как монумент. Поднял морду к угасающим звездам, набрал полную грудь воздуха и завыл.
Это был не вой охоты, от которого стынет кровь. И не вой тоски по луне. Это был Зов. Мощный, вибрирующий, сложный звук, от которого, казалось, завибрировали сами скалы Гнилого распадка. Он поднимался вверх, расширялся, заполняя собой все пространство.
К вожаку присоединились остальные. Один за другим они вскидывали морды и вплетали свои голоса в эту дикую симфонию.
Многоголосый хор волков пел песню жизни и смерти, указывая путь. Это был звуковой маяк. Столб звука, бьющий в небо, чтобы те, кто ищет, не прошли мимо.
Звук снегоходов изменил тональность. Он стал громче, резче, отчетливее. Люди услышали. Они свернули на зов.
Как только гул моторов стал совсем близким и отчетливым, вожак резко оборвал вой. Он посмотрел вниз, на человека в яме, еще раз. Коротко, глухо рыкнул — словно сказал «прощай» — и исчез.
Остальные волки последовали за ним. Они растворились в утреннем тумане так быстро и бесшумно, словно их никогда и не было. Они будто впитались в стены оврага, стали тенями, серой дымкой, частью пейзажа.
Через десять минут на краю ямы показались силуэты людей в теплых костюмах.
— Захар Ильич! Ты?! — голос звучал испуганно и радостно.
Это был Андрей, молодой стажер, присланный из города месяц назад, и Михалыч, опытный инспектор охотнадзора с соседнего участка, мужик бывалый и крепкий.
— Живой... — выдохнул Захар и закрыл глаза. Силы оставили его.
Андрей спустился вниз на веревке, осыпая снег.
— Господи, Ильич, как ты? Мы уж думали все, конец, замерз насмерть. Мороз-то под сорок давил всю ночь!
Парень осмотрелся, освещая дно ямы фонарем. Глаза его округлились.
— Гляди-ка, Михалыч! — крикнул он наверх. — Тут снег до самой земли протаял! Будто печка работала всю ночь! И натоптано... Следы-то волчьи!
Стажер побледнел, рука сама потянулась к карабину за плечом.
— Ильич, они тебя что, окружили? В кольцо взяли? Сожрать хотели, да не успели?
— Грели... — тихо, едва слышно сказал Захар. Сил объяснять, доказывать что-то не было. Да и кто поверит?
Его осторожно, стараясь не тревожить сломанную ногу, подняли наверх, уложили в нарты снегохода, укутали в теплые овчинные тулупы.
Путь до больницы был долгим. Сначала на снегоходах до поселка, потом на вертолете санавиации — повезло невероятно, борт был в соседнем районе и смог прилететь.
Операция прошла успешно. Ногу собрали буквально по кусочкам, поставили аппарат Илизарова, скрепив кости спицами. Крепкий, закаленный организм старого егеря справился с переохлаждением на удивление быстро, хотя врачи только разводили руками: провести ночь в яме, на сырой земле, при -40, без огня, со сломанной ногой и отделаться лишь легким воспалением легких — это не просто везение, это настоящее медицинское чудо.
Через неделю, когда кризис миновал и Захара перевели в общую палату, к нему пришел Илья. Старый эвенк, потомственный охотник, маленький, сухонький, словно высушенный на солнце корень, но жилистый и выносливый. Он знал тайгу лучше, чем свои пять пальцев, читал следы, как газету, и знал такие вещи, о которых не пишут в книгах. Они дружили с Захаром много лет, понимая друг друга часто без слов.
Илья принес мешочек кедровых орехов и банку домашнего барсучьего жира.
Захар был рад другу. Он рассказал ему все. Подробно, без утайки. И про яму, и про стаю, и про вожака с необычной белой полосой на шее, и про то странное, мистическое чувство единства.
Илья слушал молча, не перебивая, только кивал головой. Он раскуривал свою неизменную старую трубку (в палате было строго запрещено, но санитарки уважали старика и делали вид, что не замечают сладковатого запаха табака). Лицо эвенка, похожее на печеное яблоко, оставалось неподвижным, как маска, но в узких темных глазах застыла странная, глубокая печаль.
Когда Захар закончил, повисла долгая пауза.
— Белая полоса, говоришь? — наконец переспросил Илья, выпуская тонкую струйку сизого дыма в потолок. — Широкая, как воротник?
— Да. И сам он огромный, больше обычного волка раза в полтора. Мощь такая, что страшно.
— И глаз левый чуть прищурен? — тихо спросил эвенк.
— Да... — Захар похолодел, почувствовав, как по спине пробежали мурашки. Он точно помнил, что не говорил про глаз, но теперь эта деталь всплыла в памяти ярко и четко — да, левое веко у вожака было чуть опущено, словно от старого шрама. — Откуда ты знаешь, Илья? Ты видел его?
Илья помолчал, разглядывая свои узловатые руки.
— Это был Хан, — тихо, но твердо сказал он.
— Хан? Чья-то сбежавшая собака? Помесь?
— Нет. Волк. Настоящий. Король Гнилого распадка. Хозяин тех мест. Только... — Илья поднял голову и посмотрел прямо в глаза другу тяжелым взглядом. — Его нет на этом свете уже десять лет.
В палате повисла такая тишина, что стало слышно, как капает лекарство в капельнице соседа и как жужжит муха на стекле.
— Как нет? — прошептал Захар, чувствуя, как волосы на голове начинают шевелиться. — Ты что такое несешь? Я же его трогал. Он теплый был. Он дышал. Он грел меня всю ночь. Я жив благодаря ему!
— Десять лет назад, — продолжал Илья ровным, монотонным голосом рассказчика, — пришли в те края геологи. Буровую вышку ставили недалеко от распадка, искали что-то. У них собаки начали пропадать из лагеря. Ну, они люди пришлые, городские, разбираться не стали, кто виноват, кто прав. Решили вопрос кардинально. Разбросали мясо с ядом по всему распадку. Стрихнин или какая-то новая химия, сильная. Вся стая Хана тогда полегла. Они умные звери были, но зима стояла такая же лютая, голодная. Не удержались.
Илья тяжело вздохнул, словно эта старая боль была его собственной.
— Мы с отцом нашли их через неделю, когда обход делали. Все в том же овраге лежали, внизу, в яме, где от ветра прятались. У вожака, Хана, от яда пена шла горлом, страшная смерть была. Вся шея у него белая была, в засохшей пене и инее. Словно ошейник белый. Мы их не стали вывозить, куда столько мертвечины. Камнями завалили там же, на дне ямы, валежником укрыли и землей присыпали, чтобы другие звери, лисы да вороны, отраву не съели и не погибли. Братская могила там у них. Курган.
Захар лежал, глядя в белый больничный потолок. По телу волнами катился озноб, холодный, как тот самый ручей в распадке.
— Значит... я лежал на их могиле?
— Выходит так, — кивнул Илья, выколачивая трубку о край тумбочки. — Говорят старики, звери сильные не уходят насовсем, если смерть была неправильная, подлая. Они берегут свое место. Духами становятся. Видно, приняли они тебя, Захар. Почуяли душу. Поняли, что ты не зла им желал, не убивать пришел. Ты же их спасать шел, петли снимать, других зверей от мук беречь. Вот они и отплатили добром за добро. Долг вернули.
Выписали Захара только через два месяца. Весна уже вовсю хозяйничала в тайге, взрывая лед на реках и наполняя лес шумом воды. Он еще сильно прихрамывал, опираясь на трость, но сидеть дома, в четырех стенах, больше не мог. Душа рвалась туда.
Первым делом, едва вернувшись на кордон, он завел снегоход. Нога еще ныла на смену погоды, но он должен был проверить. Должен был знать наверняка, не сошел ли он с ума той ночью.
Он доехал до Гнилого распадка. Снег уже осел, почернел, местами появились проталины.
Захар с трудом, морщась от боли, спустился в ту самую яму.
Следы его пребывания еще остались, время их не стерло — обгоревшие веточки костра, следы кострища, забытый фантик от конфеты. Земля там, где он лежал, была сильно вытоптана, уплотнена.
Но вокруг не было ни одного волчьего следа. Вообще ни одного.
Только глубокие отпечатки валенок спасателей и его собственные, старые, замерзшие борозды от падения. Если бы здесь всю ночь топталась стая из дюжины крупных зверей, снег был бы перепахан в кашу, утоптан до льда, все кусты были бы поломаны. Но снег вокруг его лежбища был девственно чист, нетронут.
Захар опустился на колени прямо в сырую весеннюю грязь. Сердце колотилось. Он достал саперную лопатку, которую взял с собой, и начал осторожно разгребать талый снег, прошлогоднюю прелую листву и мох на дне ямы, там, где, как ему помнилось, его грели звери.
Лопата звякнула. Рука в перчатке наткнулась на что-то твердое. Он потянул.
Это была кость. Старая, пожелтевшая от времени и сырости берцовая кость. Рядом еще одна. Ребро.
Он копнул глубже ножом. Из земли показался крупный, мощный череп хищника с сохранившимися желтыми клыками.
Захар сел на землю, прижимая к груди холодный, влажный череп. Слезы снова навернулись на глаза, но теперь это были слезы очищения.
— Спасибо, Хан, — прошептал он в тишину распадка. — Спасибо вам всем.
Получается, он всю ночь пролежал на их костях. И мертвая стая поднялась из небытия, соткала свои тела из лунного света, морозного тумана и памяти, чтобы согреть того, кто пришел защитить их живых потомков. Того, кто жил лесом и дышал с ним в унисон.
Захар достал из кармана свой охотничий нож — тот самый, который вожак выбил у него из рук той страшной ночью. Он нашел его тогда, когда спасатели вытаскивали его из ямы. Нож лежал не в снегу, а аккуратно на плоском камне, словно кто-то заботливо положил его туда, чтобы он не потерялся.
Захар срезал пару веток рябины, связал их крепким капроновым шнуром крест-накрест. Простой деревянный крест. Он воткнул его в землю посреди ямы, обложил камнями. Не людям. Братьям.
На перекладину креста он повесил свой нож в ножнах. Это был дар. Жертва. Знак глубочайшего уважения. Оружие больше было ему не нужно для защиты от тех, кто оказался человечнее многих людей.
Этот случай изменил Захара навсегда. Что-то сдвинулось в его душе, как ледоход на реке.
В больнице за ним ухаживала медсестра, Елена. Тихая, скромная женщина с добрыми, немного грустными глазами, которая, как и он, была одинока. Раньше, до той ночи в яме, Захар бы просто буркнул сухое «спасибо» и отвернулся к стене, замкнувшись в своей скорлупе. Он боялся привязанностей, считая, что одиночество — это справедливая плата за его свободу и образ жизни.
Но после той ночи, когда его согревал призрачный, но такой реальный огонь волчьих сердец, в нем что-то надломилось. Или, наоборот, срослось правильно. Он понял простую истину: тепло — это самое важное, что есть в мире. Живое тепло. И отказываться от него, отталкивать его — это преступление перед жизнью.
Когда Елена в очередной раз меняла ему повязку и с дежурной заботой спросила про самочувствие, он не отмолчался. Он посмотрел на нее внимательно, долго и впервые за много лет искренне, тепло улыбнулся.
— Знаешь, Лена... А ведь я обещался волкам жить. А жить одному, в пустой избе — это разве жизнь? Это существование.
Весной, когда окончательно сошел снег и зацвел багульник, заливая сопки розовым цветом, Елена переехала к нему на кордон «Дальний». Тайга приняла ее, как родную.
Захар по-прежнему исправно обходил свой участок, ловил нарушителей, но теперь он никогда не брал с собой ружье. Только мощный бинокль и фотоаппарат.
А местные жители вскоре заметили странность: в урочище Гнилой распадок, где раньше всегда выл жуткий ветер и было страшно даже днем, теперь царила удивительная, звенящая тишина и спокойствие. Место словно очистилось. И иногда, в ясные лунные ночи, со стороны оврага доносился вой. Не тоскливый, не голодный, а какой-то торжественный, приветственный. И Захар, сидя на крыльце, обнимая Елену за плечи и глядя на звезды, улыбался в седые усы, зная, что Хранители леса на своем вечном посту.
История о егере, которого согрели призраки, стала местной легендой, которой пугали детей и удивляли приезжих охотников у костра. Но для Захара это была не легенда. Это была правда, которая подарила ему вторую жизнь и научила главному: добро не исчезает бесследно. Даже после смерти. Любовь и благодарность сильнее законов физики и самой смерти.