Два года назад мои племянницы нашли в овраге щенков. Как часто бывает в деревне, люди, проезжая мимо, бросают их — как ненужный хлам — и уезжают. Дети принесли их домой. Раздали всех. Одного оставили себе. Это был двортерьер — шустрый, громкий, с охотничьими глазами и безудержной жизнерадостностью. Он рос, как вулкан. В нем безудержная энергия, скорость, жажда движения. Но его посадили на цепь. Из всех радостей жизни это - кто-то кормит меня два раза и задорно лаять на всё что вижу. Я переехал в деревню и стал наблюдать за ним. Смотрел, как он чахнет. Как лает на кошек — не из злобы, а из отчаяния. «Я хочу бежать! Играть! Жить!» И внутри меня начала расти агрессия. Сначала — к детям. Но при чём тут дети? Потом — к себе. Ведь я живу рядом. Вижу. Понимаю. И могу что-то изменить. Я злился на пса — но он-то здесь ни при чём. Он просто есть — со всеми своими желаниями, которые я вижу, а он чувствует. Каждый раз, подходя к нему, я чувствовал вину и бессилие. Хотелось гладить, играть, об