Следующие двадцать минут превратились в сюрреалистический кошмар.
Гости, моментально подхватив траурный тон, принялись пить «не чокаясь».
— Земля пухом Василию, — гудел дядя Витя, опрокидывая очередную стопку дорогого коньяка, который Алина берегла для особого случая.
— Хороший был человек, — вздыхала дальняя родственница, наворачивая бутерброд с икрой. — Любил поесть. Вот бы он сейчас порадовался…
Они ели. Они ели так, словно их неделю держали в подвале на воде. Траур никак не мешал их аппетиту. Наоборот, скорбь, видимо, требовала усиленного питания.
Тетка Галя, прожевав кусок ростбифа, снова повернулась к Алине:
— Что сидишь, как неродная? Налей дяде Вите еще. И рыбы подложи. Вася рыбу любил. И вообще, сними ты это платье яркое. Глаза режет. У нас траур, а ты как попугай. Черный платок бы накинула, проявила уважение.
Алина смотрела на жирное пятно на губе тетки Гали. Смотрела, как исчезают с тарелок её труды и её деньги.
Поминки за её счет.
Они пришли не поздравить. Им плевать на её тридцать пять лет. Им плевать на её жизнь. Им просто нужно было место, где можно бесплатно наесться, напиться и слить свой негатив, прикрываясь "святыми традициями".
Они пожирали не только еду. Они пожирали её праздник. Её энергию. Её право быть счастливой в собственном доме.
Алина посмотрела на Диму. В её глазах не было слез. Там была сталь.
Она чуть заметно кивнула мужу. Дима, поняв её без слов, едва заметно улыбнулся уголком рта и откинулся на спинку стула, скрестив руки на груди.
Алина молча встала.
— Ты куда? — буркнула тетка Галя. — Принеси еще хлеба. И огурцов соленых нет? А то всё какое-то пресное, буржуйское.
— Сейчас, — ровным голосом ответила Алина. — Сейчас всё будет.
Она вышла на кухню.
Руки не дрожали. Движения были четкими, как у хирурга перед операцией.
Она открыла ящик. Достала рулон больших, плотных мусорных пакетов. Черных. Как раз под траур. И стопку пластиковых контейнеров, которые приготовила, чтобы раздать гостям тортик с собой.
Тортика не будет.
Алина вернулась в комнату.
Гости замерли. Шуршание черного полиэтилена в тишине прозвучало как звук затвора.
— Это что? — спросил дядя Витя, не донеся вилку до рта.
Алина не ответила. Она подошла к столу и сгребла тарелку с нарезкой. Мясо полетело в контейнер. Щелк — крышка закрыта.
Контейнер — в пакет.
Следом полетела рыба. Салаты. Оливки.
Она действовала быстро, методично, без суеты.
— Ты что творишь?! — взвизгнула тетка Галя, когда Алина выдернула из-под носа дяди Вити тарелку с заливным. — С ума сошла? Мы же едим!
Алина остановилась на секунду. Она посмотрела на тетку сверху вниз.
— Вы не едите, тетя Галя. Вы скорбите.
— И что?! Скорбеть на голодный желудок надо?!
— Именно, — чеканила Алина. — Чревоугодие — это смертный грех. Пьянство — тоже грех. Вы же сами сказали: у нас в роду горе. Такая дата. А вы тут набиваете животы, как на свадьбе. Это кощунство. Не смею мешать вашей праведной скорби своей греховной радостью и этой «буржуйской» едой.
Она схватила со стола бутылку коньяка, которую дядя Витя уже нацелился разлить. Пробка с щелчком вернулась на место. Бутылка отправилась в сумку мужа, который уже стоял рядом, готовый к эвакуации.
— Отдай! — дядя Витя попытался привстать, но ноги его подвели. — Это для Васи!
— Васе это уже не нужно, — отрезала Алина, смахивая в пакет остатки хлеба и фрукты. — А вам вредно. Давление, грыжа, помните? Я о вашем здоровье забочусь. Вдруг тоже преставитесь от обжорства? Ритуальные услуги нынче дороги, сами говорили.
Стол пустел на глазах. Через две минуты на накрахмаленной скатерти остались только грязные тарелки гостей и недопитые рюмки.
Алина завязала мусорные пакеты тугим узлом. Вручила их Диме.
Сама взяла свою сумочку и накинула на плечи пальто.
Родственники сидели, открыв рты. Они были похожи на рыб, выброшенных на берег. Их лишили кормушки. Их лишили халявы.
— Ты... ты нас выгоняешь? — просипела тетка Галя. Лицо её пошло багровыми пятнами. — Родную тетку? В такой день? Да ты... да ты дрянь! Бессовестная! Мы к тебе со всей душой...
— Вы ко мне с авоськой укропа и похоронным маршем, — холодно улыбнулась Алина. — А я к вам со всей душой — не даю совершить грех.
Она подошла к двери и распахнула её.
— Мы уходим, — объявила Алина. — Мы с мужем едем праздновать мои тридцать пять в ресторан. Туда, где живые люди радуются жизни, где играет музыка и где никто не вспоминает дядя Васю, которого я видела один раз двадцать лет назад.
— А мы?! — взвыла дальняя родственница.
— А вы можете оставаться. Скорбите. Плачьте. Вспоминайте. Стол пустой, ничего не отвлекает от траура. Вода в кране есть. Дверь захлопните, когда уйдете. Ключ под ковриком не оставляйте, я замки сменю завтра же.
Алина взяла Диму под руку.
— Пошли, любимый. Я проголодалась.
Они вышли из квартиры под гробовое молчание, которое нарушалось только тяжелым сопением тетки Гали.
Уже в лифте Дима, нагруженный пакетами с деликатесами, начал хохотать.
— Ну ты даешь, Алинка! "Чревоугодие — грех"! Я думал, тетку Галю удар хватит.
— Не хватит, — Алина поправила прическу, глядя в зеркало лифта. — Такие всех нас переживут. Но в моем доме поминок больше не будет. Никогда.
Они вышли в прохладный вечер. Алина вдохнула полной грудью. Воздух пах свободой, а не нафталином. В пакетах у Димы позвякивало спасенное вино.
Где-то наверху, в квартире с пустым столом, досиживали своё время тени прошлого. А Алина ехала в будущее. И это будущее обещало быть очень вкусным.